Внимательно я оглядела его лицо, будто впервые заметила. Сейчас он, конечно, мало походил на себя несколькими днями раньше — избитого, окровавленного, более смахивающего на расклеванный птицами труп, чем на человека. Был он отмыт, синяки его превратились в “желтяки” и уже не пугали своим видом, сломанное ребро, похоже, начало срастаться. Невероятно быстро, немыслимо. Травы у меня, конечно, сильные, но и с травами ему бы почти луну пластом лежать...
Высокий, худой, светлая кожа, от загара лишь слегка золотистая...
И волосы прямые, тоже цвета спелой пшеницы. Ну ясное дело, северянин. Если, конечно, не врет про свою дальнюю-дальнюю землю... И глаза — два серых озерца, какие бывают в пустыне, только там они соленые до горечи. Нос, губы, скулы — все какое-то непривычное, а в то же время — как будто и знакомое. Откуда ж он взялся на мою голову?
— Не волнуйся, тетушка Саумари, никому я не скажу, и Гармай, понятное дело, никому не скажет. Это ж таким гнусным грехом было бы...
Я и сама понимала, что не скажет. Не тот человек, не станет старуху на смерть выдавать. Тут ведь хоть и нет закона — испокон все в богов верят, — а только такую опасную безумицу и без закона камнями закидают. Чтоб богам приятно было...
— А как же так получилось, тетушка, что ты от богов своих отказалась?
А почему бы и не поведать ему? Конечно, мне и в дурном сне не пришло бы в голову рассказать кому-нибудь из нашего города, пускай даже людям преданным. Но тут... совсем чужой человек... и даже не то что чужой, тут иначе сказать надо. Нездешний он... Иной... Совсем иной.
И уже начиная говорить, поймала я взгляд Гармая — жадный, напряженный и словно на что-то надеющийся...
Что-то изменилось в доме. Я почувствовала это не ушами, не глазами, а, наверное, кожей спины. То ли дуновение какое-то странное, то ли скрип, то ли шорох... Странно. Дверь входная на засов заложена, время-то позднее. Конечно, никто ко мне не полезет, какой дурак с ведьмой ссориться вздумает? Но привычка...
Я прервала рассказ на полуслове. Предостерегающе подняла палец: молчите все! Прислушалась, как учил меня наставник. Сперва сосредоточиться только на самых ближних звуках — собственном дыхании, звоне в ушах, жужжании мух... Потом протянуть внимание к звукам подальше,
а затем и к самым дальним.
В доме определенно кто-то был. Кто-то шел сюда, во внутренние комнаты, легкими быстрыми шагами. Вор? Справлюсь ли я с вором? Силы уже не те, да и вымоталась до предела...
Колыхнулась повешенная в дверном проеме тростниковая циновка, взметнулось рыжее пламя настенного факела — и на пороге явились двое.
Невысокие, на вид щуплые, в недорогих синих плащах из меннарского сукна. Один постарше, серебряные пряди проскальзывают в густых черных волосах, другой, горбоносый, на пару дюжин тянет, длинные волосы прихвачены бордовой лентой, а пальцы на руках шевелятся, извиваются, точно дождевые черви. У обоих тонкие, из кедра сработанные посохи.
А глаза.... Вроде и не отворачивают они лица, да не получается никак поймать взгляд.
И веяло от обоих опасностью.
— Здоровья вам, — начала я первой. — Люди вы, как я погляжу, добрые... вот и ответьте, добрые люди, что ищете в чужом доме, куда вас, сдается мне, никто не звал?
— Здоровья и тебе, госпожа Саумари, — неторопливо ответил старший. Голос его был тусклым, потертым, как мелкая монета, прошедшая великую дюжину рук. Такой голос не вспомнишь и день спустя.
— Что скажете хорошего, гости ночные? Или беда какая вас ко мне привела?
— Ну, — едва заметно усмехнулся старший, — для того мы и навестили тебя, чтоб поговорить обо всем обстоятельно. А уж сколь хорошим тебе наш разговор покажется, о том судить не могу. Ты ведь ведьма, госпожа Саумари, не так ли?
— Я ремесла своего не таю. — Мне было совершенно непонятно, кто они такие и как с ними держаться. Ни на кого не похожи. Ни стражники наместника, ни жрецы, ни разбойники... Да и как они вошли в запертый дом?
— Значит, ведьма, — кивнул мой незваный собеседник. — Лечишь, гадаешь, зелья составляешь, с духами говоришь, проклятья творишь...
И давно ли так?
— Вот одного я понять не могу, — протянула я голосом “голодной крысы”, — в кого вас, таких любопытных, превратить? В мокриц, в пауков, в лягушек?