На ночь глядя отправляться не след. Как полагается, с рассветом выйду. Опять же, меньше любопытных глаз. Скрыть мое отсутствие, конечно, немыслимо, но пускай хоть направления не знают. Наверняка кто-то да заметил парня из Ноллагара (я так и не удосужилась поинтересоваться его именем). И немало найдется тех, кто по виду поймет, откуда он родом. И что он ко мне ходил, должно быть, на заметку взяли. Не стоит показывать, что я именно туда по северной дороге и направляюсь. Ноллагар хоть и далеко, но слухами земля полнится.
Оставалось поговорить с Аланом да собраться в путь.
Постояльца своего я нашла молящимся. Был у него, как выяснилось, вырезанный из какого-то незнакомого мне дерева крест, с ладонь величиной, укрепил он его на стене — и, склонив голову, тихо-тихо шептал что-то. Причем стоял, хотя ему рановато лишний раз ноги трудить.
Мальчишка, разумеется, был возле него. С того дня, как я с ним поговорила, он буквально ни на шаг от господина своего не отходил. За исключением, понятно, хозяйственных забот. Боялся расставаться.
Тем лучше. Лучше сразу с обоими объясниться, чем с каждым порознь.
— Извини, что прерываю, — кашлянула я. — Но разговор у меня к тебе, господин Алан, серьезный да скорый.
Он, плохо скрыв недовольство, повернулся:
— Что такое, тетушка?
— Придется мне надолго отлучиться из города. Может, на луну, а может, и на две. Зовут меня к далекому больному, в северные края. Отказать невозможно, помочь надо почтенному человеку. Но и вас тут одних оставлять боязно...
— А что такого, тетушка? — встрял Гармай. — С хозяйством мы управимся, не сомневайся, и деньги у нас найдутся, еду покупать. И дом обережем в лучшем виде...
Ну ничего себе! Младший позволяет себе перебить речь старшего. Не говоря уж о том, что раб... И что самое безумное в этом — меня совершенно не тянет отвесить ему затрещину. Видать, я с ними двоими и сама всякий ум потеряла.
— Не того боюсь. По хозяйству ты, парень, и впрямь ловок. Да вот господин твой... Алан, — повернулась я к тому, — ты же, никак, проповедовать своего Бога начнешь? Не утерпишь ведь? Как бы не кончилось это тем, что, вернувшись, я тут вместо дома груду головешек найду... И вас в яму кинут, и дом пожгут. Посему уже не требую, не грожу, понимаю, что без толку. Просто прошу от сердца — потерпи. Замкни уста, продержись это время. Как раз к моему возвращению окрепнешь, и пойдете себе вольными пташками. Но до той поры — молчи.
Гляжу, задумался Алан, голову опустил, глазами пол сверлит, словно там чего интересное есть. А нету ничего, даже пыли — мальчишка с утра подмел.
— Не знаю, что и сказать тебе, тетушка Саумари, — ответил он наконец. — Пойми, я не могу дать слово, что отмолчусь, если меня напрямую спрашивать станут. Сам, своей охотой, так и быть, разговора не начну. Но сказано в нашем Писании, что каждому, кто о вере нашей спрашивает, должны мы дать прямой и ясный ответ. Одно могу обещать твердо — все сделаю, чтобы не подвести тебя. И о том же Бога Истинного молить буду. Что бы ты о Нем ни думала, Он-то в тебя верит, Он тебя любит и ждет...
Я и не надеялась на иной ответ. Потому и боязно — словно уходишь из дома, оставляя нараспашку дверь и огонь в очаге.
— А ты, — кивнула я мальчишке, — пойдем со мной.
Отвела я его на чердак, показала, где какие травы. Подробно растолковала, какие отвары делать, как поить ими господина и сколь часто повязки менять. Потом в подвал мы спустились, запалила я факел.
— Вот еще что сказать тебе хочу, парень. Дорога мне дальняя предстоит, а ты и сам понимаешь, всякое в дороге случиться может. Да и я не первую дюжину на свете живу, мало ли... В общем, если я через две луны не приду, боле не ждите, ступайте себе. Но сперва вон тут, в левом углу, на два локтя раскопай. Горшок тут, а в горшке монеты. Лучше уж вам достанутся, чем невесть кому...
Помолчал Гармай, потом всхлипнул — и вдруг по руке меня погладил.
— Боязно мне за тебя, тетушка, — сказал он хрипло. — Болезнь-то тебе трудную лечить. Управишься ли? Эх, мне бы с тобой пойти, я в таких болезнях тоже кой-чего понимаю. И ножом я владею, и топором, и дубинками, длинной да короткой... Только нельзя мне господина оставлять, за него мне еще боле боязно. Бог Истинный, конечно, его слушает, да только совсем он к жизни не приспособленный. А Бог — Он же далеко, не станет же по всякой мелочи помогать.
Ухватила я его свободной рукой за ухо, основательно дернула: