К городу я на рассвете подъехала, ворота еще заперты были. Пришлось ждать, а за то время я в свое обычное платье переоделась. Хватит таиться, тетушка Саумари возвращается из дальней поездки, в родимый дом возвращается. Если только не на пепелище. Пожары-то огненным ливнем по городу прошлись...
Если что, жалко дома. Большой он, для дел моих удобный. По чистому случаю мне в свое время достался. Я тогда в Огхойе еще чужачкой слыла, только-только люди об умениях моих прослышали... А дом тот некогда принадлежал богатому купцу, Гиумизи. Сытно старый Гиумизи жил, сладко спал... Слишком сладко. Зарезала его наложница, то ли мозги у нее от ревности растаяли, то ли случилось промеж них что-то жуткое... Зарезала — и сама себя кинжалом в горло. Можно девку понять, кому охота после в кипятке вариться, как по государеву уложению в подобных случаях следует...
Наследство старшему сыну старика отошло, Хаграйе. Но не заладилась в отцовском доме жизнь. Все пошло наперекосяк, то ночью стуки раздаются, то огонь сам собою вспыхнет, то голоса страшные слышатся...
У домочадцев сны поганые, хвори, скотина чахнет... Ну и велел он другой дом выстроить, а этот продать пытался. Куда там... Кому к расшалившимся духам хочется? Так и стоял дом пустой.
А после жена любимая у Хаграйи занедужила, будучи в тяжести. Местные бабки лечить пробовали, духов гонять, да без толку.
Позвали и меня, чужачку. Уже особо и не надеясь ни на что.
Повезло — и им и мне. Знала я, как ту хворь лечить, и как раз был у меня с собой запас сушеных листьев огонь-травы. Подняла я на ноги бабу, и родила та в срок. Девочка, правда, хиленькая вышла, на третий день угасла, ну да то обычное дело. Главное — сама жива, и еще дети будут...
Вот Хаграйя разом две беды с себя и скинул. Заплатил мне домом за исцеление жены. Мол, ты ведьма, только тебе с духами и жить в соседстве. А мне деваться было некуда, при моем ремесле плутовки ютиться по чужим углам никак нельзя, шило-то из мешка и вылезет. Согласилась я, приняла дар.
И ничего, хороший оказался дом. Никакие шальные духи мне не досаждали, никакие тени не маячили, голоса не стенали. Всего-то и надо было, что не верить в нечисть.
Оказалось, уцелел дом. Ворота не заперты, дверь входная тоже. Я даже коня привязывать не стала, сразу внутрь бросилась.
...Пусто было в доме. Холодные головешки в очаге, в бочках воды едва на донышке, рукой не достать. В комнатах никого. И ведь не разбойничали тут, ничего не разбито, не перевернуто. На чердаке запас моих трав в целости. В подвал спустилась, схоронила под каменной плитой “средство” свое. В левый угол глянула — не раскопано ли? Нет, плотная земля, сухая.
Спешила я домой, гнали меня тоска да предчувствия дурные. И вот я дома, а тоска только глубже в душу вгрызлась. Куда теперь? Где их искать, непутевых? А если уже и бесполезно искать? Если прибиты где-то к столбам два колеса и растянуты на них черные тела? Или гниют где-то
с головами отрезанными. Когда толпа громит, она что, разбираться станет, кто рабов притеснял, кто пекся о них, а у кого и вовсе рабов не было? Толпе кровь нужна. С другой стороны, дом-то нетронут. Если и схватили их, то уж точно не здесь.
Сходила я к соседям. Невеселые узнала вести. Старика Иггуси боле нет, на Нижних Полях старик. Просто на улице был, когда толпа яростная к дому господина Гиуртизи перла. И не заметили, как затоптали дедушку. Сыновья его живы, хотя у старшего, у Гаймиха, рука переломана. Уже в лубке, постаралась Миахиса. Я бы лучше сделала, да и так срастется. А вот где руку-то ему поломали, не стал Гаймих говорить.
А дом купца Наогисси, к счастью, целехонек. Сказала мне служанка Миугних, что все дни, покуда бунт пылал, сидели они, крепко затворясь, молились да палочки ароматные жгли. И проявили боги милость, прошли бунтовщики стороной. Сейчас Миугних за это шумно благодарила милосердных богов.
— Не знаю уж, тетушка, куда постояльцы-то твои подевались, — говорила она шепотом, хотя подслушивать было и некому и нечего. — Третий день пусто. Я исправно-то ходила, еду им носила... А вот гляжу, не видно их. Нет, разбойники тут не шастали, побоялись, видать, дом твой трогать. Все ж знают, что ты сильные заклятья наложила... А еще говорят, — она совсем уж понизила голос и потянулась к моему уху, — что главный-то разбойник, поганый Хаонари, еще до бунта ходил сюда. К тебе то есть, на двор. О чем-то с постояльцем твоим толковал. А уж днем после — с рабом евонным. Говорят, плюнул он в конце под ноги, влепил мальчишке затрещину да и восвояси убрался... только это за день до бунта было. Сама я не видела, а люди сказывают...