Правда, здесь, под сомкнувшимися кронами, никаких звезд не заметишь. Луны тоже нет, ей пока не время восходить. Если бы не развел Гармай небольшой костерок, то и руки бы своей никто из нас не видел.
Они вообще неплохо тут обосновались. Выбрали место поглуше да подале, если кто с дороги вздумает съехать да в теньке жару пересидеть, нипочем до них не доберется. Шалашик соорудили, невелик шалаш, да на двоих места хватит. Дождей в эту луну ждать не приходится, а от солнца и мошкары вполне спасает. Родничок рядом журчит, хворосту хоть завались.
Сперва, конечно, я раны Алана осмотрела. Разговоры подождут, надо последним светом попользоваться. А раны — хорошо. То есть почти и не было их, затянулись, рубцы после себя оставив. И ребро срослось, и в глазах у него не мутится боле.
Только все равно мне вид его не понравился. Скулы заострились, глаза набрякшие, пальцы рук елозят, друг друга стискивают. Знаю я такое — это не тело болит, это глубже. Показался мне сейчас господин Алан мехом кузнечным, из которого весь воздух выпустили.
Потом, конечно, оба на еду накинулись. Оголодали тут: лепешки, Гармаем из дому захваченные, кончились, а корень “заячьей лапы”, в углях испеченный, Алан жевать не смог. Выворачивало его. Хотя, между прочим, вполне питательный корень, если про вкус не думать.
— Ну а теперь рассказывайте, — велела я, когда они утолили первый голод. — Чую ведь, неспроста вся эта кутерьма завертелась. С чего бы это мятежники о Едином Боге талдычат? Откуда это безумство — мол, пред лицом Его нет ни раба, ни свободного? А я ведь кое-кого просила язык узелком завязать...
— Не виноват он, тетушка, — тут же встрял Гармай. — Он специально и не проповедовал, только ведь, когда люди спрашивают, нельзя ж молчать, запрещено то Богом.
— Помолчи, Гармай, — поморщился Алан. — Не встревай поперек... взрослых... А получилось, тетушка, вот как, — глухо продолжил он. — Люди ж не сразу узнали, что ты надолго уехала, приходили, спрашивали тебя. У кого одно болит, у кого другое... Всем я отвечал, что ты в дальней отлучке, вернешься через две луны или чуть ранее. Хочешь верь, хочешь не верь, я с ними разговоров не заводил, обещал ведь. Но однажды пришел такой вот здоровенный мужичина...
— Это он, душегуб, и был, Хаонари, — выпалил Гармай.
— Да, он, — кивнул в сгущающихся сумерках Алан. — Зуб у него болел. Ну, объяснил я, что не повезло ему, нету сейчас целительницы... Он скривился весь. Вот так всегда, говорит. Всегда ему не везет, и вообще всем не везет, несправедливо мир устроен, и почему это у него зуб болит, а у хозяина его, старого и плешивого Зиулая, ничего не болит? Почему боги так неумело мир слепили? Я молчал, кивал, хотя, ты ж понимаешь, было мне что ему сказать. А потом он напрямую спросил: говорят, ты принес весть о каком-то неведомом ранее боге? Ну и что мне делать было? В священной книге нашей сказано, что всякому спрашивающему о вере надо отвечать, и отвечать честно. Тут уж нельзя душой кривить. Да, говорю. Есть Бог Единый, Истинный. Он мир создал, и небо, и землю, и духов неисчислимое множество. Некоторые из этих духов, говорю, возгордились и были низвергнуты Им с небес на землю. Они-то и притворяются богами, вы им верите, идолов из камня вытесываете, молитесь, жертвы приносите... Но никакие жертвы не помогут в самом главном...
— И что же Хаонари? — перебила я Алана. Вот только не хватало позволить ему углубиться в рассуждения о богах.
— Хаонари слушал, возражал, задавал вопросы. Потом спросил, откуда я родом и откуда знаю обо всем этом. Разумный ведь вопрос, тетушка? Я сказал ему правду — что я из очень дальней земли, где давно уже Бог Истинный открыл себя людям. И что только сейчас дошла о Нем весть и до здешних мест, хотя Он Сам всегда был здесь...
— А это правда? — прищурилась я.
— Это часть правды, — устало ответил Алан. — То есть правда, изложенная понятными вам словами. Тетушка, наша земля настолько отличается от здешних стран, что сто лет можно о том рассказывать. Хотя все равно без толку, в вашем языке даже слов нужных пока нет...
— И тогда Хаонари спросил у господина, как Истинный Бог относится к рабам. — Гармаю, видно, тоже хотелось принять участие в разговоре.
— И что же ответил господин? — Я и сама догадывалась, и ничего хорошего в догадках моих не было.