— Что-что... — усмехнулся Алан. — Правду, конечно. Как положено по нашей вере. Если бы я знал, чем это обернется...
Не хотелось мне в странной вере его копаться, но сейчас нужно было выяснить все досконально. Все, что в тот день стряслось.
— Алан, — вздохнула я, — попробуй вспомнить точно, что тогда говорил. Это важно.
— Ну, я ответил, что Бог всех людей любит. Он всех по Своему образу сотворил и не делает различий между рабом и свободным, между мужчиной и женщиной, между бедным и богатым, между народом Внутреннего Дома и самым что ни на есть диким варваром... В том смысле, что никто из них ни хуже, ни лучше и Он всех любит одинаково. Ну вот как мать любит своих детей, хотя один тихоня, другой постреленок, каких поискать, третий болеет все время, четвертый глуп, пятый умен... А они ей все дороги. Или вот как пальцы на руке. Большой палец посильнее мизинца, но что один отрежь, что другой — болеть будет одинаково... А что касается рабов... у раба такая же бессмертная душа, как у свободного, и раб точно так же будет спасен для жизни вечной, если этого спасения захочет, уверует в Спасителя и пойдет путем Истины...
— Давай я догадаюсь, что после этого спросил Хаонари? — невесело предложила я. — Он спросил, есть ли рабы в твоей земле, где так давно поклоняются Богу Истинному.
— Верно, — слегка удивился Алан. — Но как ты узнала?
— Тоже мне, загадка мудреца Наорикази, — усмехнулась я. — Хаонари очень практичный человек. Его не волнуют всякие сложные вопросы о божественной природе, о создании мира, о небесах и духах. Он из всего хочет выгоду извлечь.
— Какая ж тут выгода? — не понял Алан.
— Сперва скажи, что ты ему ответил.
— Правду. Я сказал, что у нас давно уже нет рабства, что все люди у нас свободны. Хотя и своих неприятностей у каждого хватает, и никто в счастье не купается... У нас совсем другая жизнь, тут невозможно сравнивать, что лучше, что хуже...
— Довольно. — Я наклонилась и подбросила веток в костер. — Хаонари понял вот что: есть бог, который хочет сделать всех рабов свободными. Которому это в одной стране уже удалось. Значит, бог сильный. Насчет любви ко всем он, конечно, не понял, да и мудрено понять. Но ему это уже не слишком важно. Главное, он нашел бога, который хочет того же, чего и он. Бога, который поможет бунтовщикам. Молниями с неба, полчищами броненосных зверей или еще как. Такому богу Хаонари готов служить.
И про такого бога он станет рассказывать рабам. Может, он даже и сам не слишком поверил, но он не глуп — знает, что поверят другие. Поверят и пойдут за ним. За вестником справедливого бога.
— Но потом-то я сказал, что избавление от рабства не бывает мгновенно, — возразил Алан. — В нашей земле это великую дюжину лет заняло, и здесь так же будет. Устами вестника Своего Бог сказал, что перед лицом Его все равны. И теми же устами добавил, что каждый, уверовав, должен оставаться в том звании, в каком призван. Раб не должен смущаться своим рабским состоянием, но должен помнить, что к высшей, духовной свободе он призван. К свободе, которая важнее любой земной, внешней свободы.
А господин должен помнить, что он и сам — раб Божий, что и над ним есть Господь, и потому должен он миловать рабов своих, умеряя строгость...
— Ты мог талдычить хоть до ночи, — оборвала я оправдывающегося Алана. — Хаонари этого уже не услышал. Понимаешь, это уже не полезно для его целей. А какие у него цели, ты после имел возможность насмотреться. Что было дальше?
— Спустя дней пять начались беспорядки, — расстроенно сказал Алан. — Мы сидели дома, никуда не совались, знали только то, что рассказывала тетушка Миугних...
— Это ты не совался, господин, — вставил Гармай, — а я по городу бегал, все видел. И как дом господина Гиуртизи жгли, и как высокородных на колья сажали...
— Какая наглость! — не сдержалась я. — Ты, Алан, попустительством своим совсем испортил парня. Мало того, что запретов твоих не послушался, так еще смеет так вот прямо и объявлять это... Ты уже достаточно окреп, чтобы задать поганцу хорошую порку!
Алан помолчал. Потом глухо сказал:
— Ну вот еще... Мало, что ли, парень всякого зверства на своей шкуре испытал? Да и не принято в нашей земле детей бить...
Я чуть не застонала. Это что ж за такая безумная земля? Как она еще внутрь себя не провалилась?
— Вот потому-то и не понимаешь ты ничего в здешних делах да здешних людях. — Мне жаль было его, но пришелец из загадочной земли явно нуждался в горьком лекарстве. — Если даже в такой малости глупишь, чего ж о прочем говорить? Как же ты отважился о Боге своем учить, если в житейских делах ничего не смыслишь? Над тобой смеяться будут... и не только над тобой.