— Через два дня после бунта Хаонари опять пришел. — Гармай явно воспользовался паузой, чтобы увести разговор от опасной для его задницы темы. — Предлагал господину присоединиться к ним.
— Да, — глухо подтвердил Алан, — было такое дело. Явился с толпой соратников. Дюжина, если не больше. При оружии, в шелка разряженные. Ввалились во двор, позвали меня, спросили, пойду ли я с ними — хозяев резать и тем Богу Истинному служить. Тут уж я накричал на них. Сказал, что резней этой служат они не Богу, а врагу Его, диаволу. Что ничего не знают они о Боге, да и ту малость, что от меня услышали, по своей прихоти извратили. Что кто поднимет меч, тот от меча и погибнет.
— Они сперва побить его хотели, — добавил Гармай, — да Хаонари волков своих удержал. Ушли, воротиной хлопнули. А потом он и ко мне подошел, наутро. Я как раз от колодца с ведрами топал. Говорит — ну ты-то с нами пойдешь? Ты ж наш, ты раб, вот и клеймо, как и у нас. Бросай, говорит, своего господина, у него хоть и есть правильные слова, да многовато дури в башке...
Я хмыкнула. Кое в чем душегуб был совершенно прав.
— А я ему сказал, что ни на шаг от господина не отойду, — возбужденно продолжал Гармай. — Что не хочу свободным делаться, если без него, без господина. Тогда Хаонари сплюнул и пошел себе... После того я к тебе, тетушка, Гхири и послал. Сказал ему: к тетушке беги давай, зови сюда. Пропадем тут без нее, сказал. А он умный, Гхири, догадался, куда бечь.
О полученной затрещине мальчишка, что любопытно, умолчал.
— Еще седмицу мы дома сидели, — продолжал Алан. — Потом вроде усмирили бунт.
— А я в городе крутился, — добавил Гармай. — И разговоры нехорошие слышал. Что вроде как Хаонари от господина моего зловерие подцепил. Вроде как поймали одного из тех рабов, что вместе с ним тогда приходили. И тот под пытками показал... Вот тогда мы решили — уходить надо.
И чтобы на твой дом, тетушка, беду не навести, и господина чтоб сберечь. Сбегал я на разведку, место отыскал, вернулся за господином, знак тебе оставил — ну и пошли мы сюда. Уже пятый день сидим. Скучно...
Скучно ему, паршивцу...
— Плохи наши дела, — объявила я, помолчав. — Из Внутреннего Дома легион идет в Огхойю, на усмирение. Может, завтра будет, может, послезавтра. Это вам не стража наместника, эти волки службу знают. Бунт рабов — это ж такое дело, что просто так не оставляют. Выжигать надо скверну каленым железом, чтобы дюжины дюжин лет помнили, боялись... Такое тут начнется... Ни в какой рощице не отсидишься. Поймают тебя, Алан.
Потрескивало пламя в костерке, трещала у нас над головами птица какая-то, и тихо-тихо, замолкая на ночь, стрекотали в траве цикады. Зной дневного солнца давно уж развеялся, пробегали то и дело прохладные ночные ветерки, но зябко еще не было.
— Значит, на то воля Божия, — отвернувшись, вздохнул Алан. — Что толку от нее бегать? Да ведь я с самого начала на медовые пироги не рассчитывал. Я должен был сюда слово о спасении принести, а там пускай хоть жгут. Я и принес...
— Ну и сам видишь, чем обернулось. — Во рту у меня сделалось кисло. — Кровью. И это не вся еще кровь, и та, что легион прольет, — тоже не вся. Большая смута в Высоком Доме начнется да и на другие земли перекинется. Сам погляди — повсюду ведь есть рабы. И ненавидят они господ своих и мечтают о жестокой мести. Что их в покорности держит? Страх перед силой государевой, это первое. Да только одного страха мало, ко всему человек привыкает, к страху тоже. И тут второе: понимают рабы, что такова судьба их и не попрешь супротив судьбы. Это все равно как против ветра плевать да воду палкой сечь. Тут хочешь не хочешь, а смиришься. Раб может сбежать от жестокого хозяина, может и свободу обрести, хотя и редко то случается, — но никогда еще рабам в голову не приходило, что вообще не должно быть на земле рабства. Что их доля — не судьба, которая сильнее богов, а злая воля какого-то Черного. И что есть у них могучий покровитель на небесах, который призывает их восстать... Теперь они веру получили, и вера впереди их покатится, в кровавую кашу все земли размалывая. Никакими легионами не сдержать...
— Но это же чушь собачья, что этот Хаонари напридумывал! — вскинулся Алан. — Так извратить божественное учение... Ведь у нас ничего такого не было, когда воплотился в нашей земле Бог. Хотя и у нас было рабство, и жестокости всякие были, почище ваших. Но уверовавшие в Господа не поднимали бунтов, не лили реки крови... — Он замялся, словно прислушиваясь к чему-то. — Ну, то есть, конечно, в жизни всякое случалось, но чтобы так...