— Вот только мне и осталось, что на небесных лодках кататься, — рассмеялась я смехом “шипы остролиста”. — Стара я для этих глупостей, и нечего мне в той стране делать. А здесь я людям нужна. Роды принять, с мужем помирить, глаза излечить... Сколько сумею, столько и протяну.
А наместник... Да ты сам, дурак, сообрази — кто ж на городскую ведьму жалиться станет? Кому охота после без помощи остаться? Да кабы и донесли... Я что? Меня попросили полечить, ну и полечила. Две с половиной дюжины серебряных докко за то стрясла, вот они, монетки-то, гляньте. А про зловерие постояльца своего и вовсе я не слыхала. Хаонари он ум совращал? Так я в те дни в отъезде была, высокородной госпоже Гайомах-ри камни из почек убирала. Никуда не денется высокородная курица, подтвердит. Так что мне опасаться нечего. И хватит о том. Давайте-ка спать ложиться.
— А еще, тетушка, — не сдавался Гармай, — уж больно расставаться с тобою жалко. И мне и господину...
— Ха. — Вытянув руку, я слегка дернула его за ухо. — Жалко, видишь ли, ему... Мало ли кому чего жалко. Да только судьбе жалость наша без разницы. Слепая она потому что и глухая. Как скала, как облако, как вон это бревно...
— Матушка Саумари, — тихо и очень серьезно сказал Алан и, поднявшись на ноги, достал откуда-то свой резной деревянный крест. — Вот, возьми себе. Ну пожалуйста, возьми. Мне так спокойнее. И да пребудет с тобой сила триединого Бога — Отца, Сына и Духа Святого. И молитвы Пречистой Матери его да уберегут тебя от всякого зла.
— Да ладно, пускай. — Я взяла крест и сунула его за пазуху.
“Матушка”... Не “тетушка”, значит, а “матушка”... Сколько же лет не звали меня этим словом? Две дюжины...
В глазах защипало, но я удержалась. Спать надо.
Глава десятая
Мне, считай, повезло — не в сырой подвал засунули и не в яму, где по колено гнилая вода, а на самый верх Вороньей Башни. Под сводами — даже встав, не дотянешься — узкое оконце, толстой решеткой забранное. Солома для постели чистая, крысиных лазов не заметно, да и сухо здесь. А что мошкара вьется да зудит, так то мелочь, не стоящая внимания.
И верно сказать, позаботился обо мне славный Аргминди-ри.
Когда везли сюда, в столицу, то в деревянной клетке была мягкая соломенная постель, которую ежедневно меняли, и вдоволь было еды — не высокородных яств, конечно, но сытной и вкусной. Даже вяленым мясом старушку баловали... Зевак, собиравшихся закидывать меня гнилыми овощами, воины отгоняли древками копий. Наверняка не по своей воле, а следуя приказу. Сами-то они боялись меня прямо как злого духа. Еще бы — и ведьма я, и зачинщица смуты, и жрица какого-то нового и страшного бога...
А всего ведь пошел дюжинный день с тех пор, как рассталась я с ними — с теми, чьи жизненные линии переплелись с моею столь же затейливо, как и ломаная линия наставника Гирхана.
Не стала я тогда прощаться, побоялась, что слез не удержу. Ведь кто я есть — слабая женщина, хоть и науки хитрые освоила, сабельный бой да прочие искусства. А все одно — сердце мое точно на чьей-то огромной ладони лежит и рвется от боли.
Встала я до рассвета, поглядела на них, спящих, — Алан на спине раскинулся, руки под голову положил, а Гармай подле него калачиком свернулся, будто дитя малое. И поняла я, что спешить надо, иначе не выдержу. Взяла кожаный пояс Алана, вывязала тремя узлами на нем слово “удача”, потрепала по холке стреноженного коня. Потом Гхири своего неразлучного тихо высвистела, по шейке погладила и велела:
— С ними оставайся. Оберегай их.
И пошла не оглядываясь.
До Огхойи я быстро добралась, еще до захода, успела в городские ворота войти. И каким же мне огромным и пустым мой дом показался! Прямо хоть складывай суму и прочь иди, новую судьбу искать.
Но мне новую искать было нельзя, мне старую надо было до конца довести. И потому покопалась я в припасах, поставила вариться бобовую похлебку и пошла в книгу записывать все случившееся. Сама не понимала, зачем время трачу. Для кого пишу? Как не станет меня, так и не найдут книги мои, на чердаке надежно укрытые. А коли и найдут, то сожгут, не разбираясь. Потому что до сухости в горле, до рези в животе чуяла я свою скорую судьбу. И одному лишь радовалась, что оба они, и Алан и мальчишка, не догадались, что я задумала. А то бы не отпустили... и не драться же с ними.