— Но ведь видели люди, как он с этим твоим Аалану беседовал. Сразу как бунт вспыхнул.
— Может, и беседовал, — кивнула я. — Про то не ведаю, но допускаю. Видать, решил он, что нужен ему кто-то, кто поболе его об Истинном Боге знает. Меня нет, ну так и постоялец мой сгодится.
— Где же сейчас твой постоялец? — хитро прищурился Аргминди-ри. Наивный мальчик... Думает, будто тонко допрос ведет. В Хиуссу бы его, к жрецам тамошним... быстро бы понял, как оно на самом деле бывает... Интересно, чем в столице он занимается? Судя по фигуре, и впрямь в войске. Но одно — караул нести да боевые приемы оттачивать, а другое — искусством сыска владеть. Повезло мне, что не старого волка, прожженного хитреца какого послали, а мальчишку, зато государева родича. Увы, так оно в Высоком Доме принято. Родство превыше умения.
— Того не знаю. Как вернулась я из северных земель, так дом пустым нашла. Сходила по соседям, поспрашивала. Не видели, говорят, не слышали. Есть у меня мысль одна... — понизила я голос. — Думаю, похитил его Хаонари, дабы силой заставить себе служить. Нужен ему человек, который бы красиво умел о божественных делах рассуждать. Своего-то умишка недостаточно... Ты пойми главное, господин. Та тьма, которую он за учение о Боге Истинном выдает, ничего общего со светом не имеет. Не того Триединый Бог от нас требует, чтобы рабы хозяев своих резали. Любит Бог в равной мере и тех и других, но и от нас любви хочет — и к Себе, и друг ко другу. И не только друга любить полагается, но и врага. А какая ж то любовь, если резня?
Удивительно легко вспоминались сейчас слова Алана, в разное время сказанные. Ложились на язык сами собой. И поразительное дело — я вроде как и сама в них поверила. С Аланом-то все ругалась, насмехалась над безумным учением его, но сейчас не было Алана, одна я была с этим его Истинным Богом. Любит всех... и рабов, и держателей светлых, и добрых, и злых... Безумие? Но может, небесная истина и должна казаться нам безумием? Ведь сочти мы ее мудростью, то была бы она чем-то таким, что мы привыкли умным полагать... но это значило бы, что нет в ней ничего нового, что это просто старые слова, красиво друг с другом сплетенные... земные слова, обычные... Что, если безумица как раз я и по безумству своему так и не поняла Алана? Любит всех... выходит, и меня? Что ж тогда Он всегда от меня прятался? Или это я слишком ловко “нить” поймала, так поймала, что сама в ней запуталась?
— Скажи-ка, тетушка Саумари, а где ты была вчера весь день? — лукаво поинтересовался Аргминди-ри. — Соседи сказали, что как позавчера с полудня ты ускакала, так вчера на закате вернулась. И пешком. Как то понимать?
Как-как? Легко. Дурой я была бы, кабы не придумала загодя уловку.
— Дело в том, господин, что больной мой из Ноллагара, которого я лечила, в долгом уходе нуждается. Я из лап смерти его вытащила, но теперь надо разные снадобья ему давать. И в том числе сушеные листья плакун-травы заваривать, трижды в день пить. А не водится близ Ноллагара плакун-трава. Здесь у нас редко, да встречается. Потому условились мы с родными больного, что как вернусь я домой, наберу листьев достаточно, а они человека пришлют. Тот листья возьмет и заплатит мне дополнительно. Вот и поехала я на коне дареном. А листья те собирать только ночью надо и только при восходе луны. Всю ночь и собирала, вечером на чердаке сушиться разложила...
Проверяй, проверяй, мальчик. Много чего у меня на чердаке сушится, ты или твои люди разве поймут, плакун ли то трава?
— А конь где?
— А не нужен он боле мне был, — хохотнула я. — Ну сам посуди, люди меня позвали не шибко богатые, за лечение конем могли заплатить, а серебра у них не больно-то водилось. Ну и взяла я. А дале-то зачем его держать? Как возвращалась я, близ Огхойи, гляжу, на восток табун гонят. Подошла я к табунщикам, предложила им коняшку свою, Гиуми. На пятнадцати докко сторговались. Зачем он мне дома-то? Одна живу, некогда за конем ухаживать. Да и не дело это — вечно лошадь в стойле держать. Конь на то и конь, чтобы скакали на нем или запрягали...
— Тетушка, — поморщился Аргминди-ри, — ну нельзя же так! Сдается мне, что укрываешь ты этого своего Аалану, собою выгораживаешь. Не пойму я, зачем тебе то нужно? Ты ведь пожилая женщина, мне в бабки годишься. Неужели так страстью к нему воспылала?