Глава одиннадцатая
Луна теперь рано восходит, еще до полуночи. Целая она сегодня, спелая. Вон как заливает комнатку мою высокую — даже в книге писать бы я смогла, будь у меня тут книга.
Впрочем, и не смогла бы. Руками и не пошевелить, больно до ужаса.
И не одни лишь руки, все мое тело изломанное плачет — и спина, и шея, и ступни... Точно муравьи злобные в суставах поселились и грызут, грызут... Это ко мне добрые наши власти решили милость проявить. Уговаривали отречься от лживой и безумной веры, поклониться богам Высокого Дома. Тогда, мол, все будет хорошо, отпустят меня в Огхойю доживать свое.
Небось Аргминди-ри расстарался, напел сверкающему дядюшке, какая я хорошая и как бы это народу понравилось, коли в последний миг самую главную преступницу простить. Дядюшка Уицмирл небось сперва лишь смеялся, булькая, точно котел закипающий. Я бы на его месте тоже смеялась. В самом деле, для того и легион гоняли, и в клетке меня сюда везли, дабы простолюдинам показать — вот что за кровавое это зловерие бывает. Ужасной должна быть казнь, надолго всем запомниться, чтобы и детишкам и внучатам пересказывали. А тут вдруг — простить. Уж не перегрелся ли ты на огхойском солнышке, племянничек? Не отправиться ли тебе в дальние поместья свои, здоровье поправить?
А потом, видать, дошло до него, какая тут польза возможна. Ежели покаялась преступница, на коленях прощение вымолила, прилюдно государевым богам жертвы вознесла — это же значит, что слаба ее вредная вера, слаб ее бог перед богами Высокого Дома. И стало быть, без толку новые бунты зачинать. Как этот самый Истинный Бог защитит смутьянов, ежели он и вестницу свою укрепить не в силах? Как было бы славно ему нос утереть!
И с утра явились за мной, в подвал привели. Здесь, в Вороньей Башне, подвалы знаменитые, по всему Высокому Дому идет молва. Такая, что шепотом да с оглядкой.
А по мне — подвал как подвал. Высокие своды, воздух спертый и сырой, но стены камнем убраны и пол вымощен булыжником — ну чисто мостовая столичная!
Сказать, что страшно мне не было нисколечко, — не скажу. Всякому человеку муторно делается, когда видит он веревки, с потолка свисающие, плети да клещи, по стенам развешанные, малиновые угли жаровни, где уже калится что-то... Людей можно понять, им из меня мольбу о прощении вырвать надо. Коли уговорами не вышло, придется силой.
Обмерла я, и трудно мне было виду не подавать. Колотилось мое сердце, будто я дюжину дюжин саженей бегом пробежала. Без приглашения на пол опустилась, поглядела на собравшихся и сказала:
— Зря вы это. Не отступлю я от Бога Истинного. Жаль мне вас, дурачков. Суетитесь, бегаете, а глаза ваши слепы. Сейчас бегаете, а после все одно помрете. И пожалуйте на Нижние Поля, где такие муки вас ждут, что это все, — обвела я рукой стены, — детскими забавками покажется. А могли бы в небесных садах с Господом пировать. Это не мне, это вам одуматься надо, веру истинную принять.
А ну как и впрямь одумаются, отвергнутся придуманных богов своих и захотят Богу Истинному поклониться? Что я тогда? Так же дурачить их, как ростовщика Ингрийей, духом восточного ветра? Разные тоны голосов использовать да хитрить? Как бы на то наставник Гирхан взглянул? А как взглянул бы Алан? А этот самый Истинный Бог — если и впрямь Он есть? Что бы Он сказал мне — слепой, которая перед другими слепцами себя зрячей выставляет? Зато знаю, что бы я Ему ответила. “Ну не ругайся, посуди здраво — как мне иначе Твоих людей спасать? Делаю как умею, а умею только уловки всякие да хитрости. Давай так — я свою долю сделаю, а Ты свою. Я время протяну, а Ты убереги Алана с мальцом от напастей путевых. Уж это-то Тебе по силам?”
Наверное, им уже недолго осталось. Дюжина дней, как в путь вышли. Если все хорошо сложится, то дня через три они Анорлайи достигнут. Вызовут воздушную лодку — и фьють, от цепких государевых лап улетят.
А после меня как холодной водой окатило. Что, если все не так? Если Алан попросту с ума сошел и привиделась ему в бреду и земля его далекая, и Бог этот Истинный, и летающая лодка? Что, если все это воображение одно? И придут они в Анорлайю, а толку?
Но потом я морок с себя стряхнула. Уж сколько я повидала умом поврежденных, уж какую чушь они ни болтали, а все равно было понятно — обычные люди, здешние, жаль — свихнутые. А Алан... Тут даже не в том дело, что он о земле своей говорил, а в том, как вел себя, как держался, какими глазами на жизнь глядел. Нет, очень нездешний, очень. Если и повредился он умом, то уж явно не в Высоком Доме повредился и ни в одной земле, о которой известно мне. И потом — ведь победил же он ночное колдовство “синих плащей”. Колдовство, перед которым я со всеми своими уловками бессильна оказалась.