— Зачем ты оправдываешься, бессмертная? — Я приподнялась на соломенном ложе. — Или вам тоже знакомо чувство вины? Тебе стыдно, госпожа Алаиди? Так не стыдись, я верю, что ты не могла сына моего спасти. И я не всех больных, что ко мне приносили, исцеляла. Травы сильны, но не всесильны. Другого я не могу тебе простить — что ты не дала мне никакого знака, что просто спряталась от боли моей и тоски куда-то в свои ночные пределы. Закрылась от меня лунным светом... Бывает, что ничем нельзя помочь. Но и тогда, если любишь, можешь разделить с человеком его горе, взять на себя частичку его беды. А ты, бессмертная, не любишь никого из нас. И родичи твои тоже не любят. Вы и друг друга-то не любите. Я не о плотской страсти говорю, хотя смешно, у вас же и плоти-то нет... Я отказалась от вас, боги, потому что вы мне не нужны, такие.
— Но сейчас ты нужна нам, — возразила богиня. — Завтра... Ты сама не понимаешь, сколь многое зависит от того, что случится завтра...
— А как же Мировая Судьба? — ввернула я. — Разве завтрашнее не предначертано? Разве не предопределен полет каждой мухи?
Госпожа Алаиди поглядела на меня с грустью:
— И предначертанное, бывает, отменяется. И тогда оказывается, что предначертано было другое... Это сложный разговор, Саумари. Но небеса в страхе. Мы все ощущаем, как нечто вторгается в наш мир... некая Сила, которую мы не в состоянии понять. Но чувствуем, что если она ворвется сюда, то нам не останется места. Мы уйдем — и не в какой-то новый мир, а попросту исчезнем. Мы, бессмертные, умрем навсегда. Когда умираете вы, люди, то от вас остаются тени. Их судьбу не назовешь слишком радостной, но все равно и это — жизнь. А нас просто не станет. Может, не сразу, может, по вашему счету пройдут дюжины дюжин лет — но для нас-то это единый миг.
— Сочувствую, — сказала я. — Нет, правда сочувствую. Как сочувствовала бы не слишком приятным соседям, у которых в доме случился пожар. Но при чем тут я?
— Если завтра ты выберешь жизнь, если отречешься от чужой веры, поклонишься нам — тогда равновесие выровняется, тогда дырка, возникшая в ткани мироздания, затянется.
— С чего бы это мне такая честь? — хмыкнула я.
— Ты все равно не поймешь, а я хоть и могу в твоем сне растягивать время, но тут, сколько ни объясняй, никакого времени не хватит. Просто поверь — это так. Иначе зачем бы мне приходить к тебе, смертной, и униженно просить тебя о милости? Просить о жизни — моей, детей моих, братьев и сестер, отца и дядьев, деда и...
Кажется, она вознамерилась перечислять весь их многочисленный род. Этак и впрямь ночи не хватит...
— Не проси, луна, — оборвала я ее речь. — Это невозможно. Я не предам.
— Кого? — горько скривилась она. — Этого безумного Истинного Бога? Эту жалкую выдумку? Она тебе столь дорога?
— Ты и сама выдумка, — возразила я. — А насчет Истинного Бога — не знаю. Знаю только, что есть люди, которые мне дороги и которых я убью своим предательством.
— Ты про чужака и мальчишку? Зачем они тебе? Я понимаю, Миухири, родная кровь... Но эти... Ты привязалась к ним просто потому, что сердце твое было пусто и тебе хотелось его хоть кем-то заполнить. Вместо них мог оказаться кто угодно. Впрочем, я готова заключить с тобой договор. Я помогу им в пути, избавлю от погони, от превратностей, помогу им найти то, что они ищут... Пускай улетают. Но ты за это выполнишь мою просьбу...
Был миг, когда я чуть было ей не поверила. Так соблазнительно это звучало... Уж ее-то сил хватит, чтобы сделать путь Алана с Гармаем не страшнее легкой прогулки.
Но я, торговка бывшая, и о другом подумала. Как там изящно старичок Амизигу-ри выразился насчет цены? Спасу ли я их своей смертью? Вполне возможно. Спасу ли я их, заключив соглашение с госпожой Алаиди? Тоже возможно. Но и там и там остается риск. Богиня-то, получив желаемое, может и обмануть. И тогда равенство получается. Но вот как взглянул бы Алан на то, что я над верой его надругалась? Над тем, что ему всего дороже? Пускай сама я и не верю... Но если любишь — как можно топтать сердце любимого? Тем более когда есть простой выход — умереть. Вот и ломается равновесие...