Слова скреблись у меня в горле, просились на язык, и я с трудом сдерживала себя. Только бы не разорвать эту хрупкую связь между нами!
А он, похоже, и не нуждался в моих ответах. Он говорил сам — негромко, спокойно и уверенно.
— Теперь посмотри, что будет, если ты найдешь в себе мужество преклонить колени, изобразить покорность. Крайне сомнительно, что этим ты навредишь своим... Зато вернешься в Огхойю и продолжишь свое дело — помогать людям. То, в чем мы с тобой и видим смысл нашей жизни. Ты будешь лечить больных, будешь принимать роды, будешь спасать попавших в беду — как старика Иггуси, как вдову Таурмай, как ту девочку из Хайомийи... А когда ума твоего, целебных трав и книг будет недостаточно — тогда ты будешь брать меч, крайнее наше средство. Подумай, скольким ты еще способна помочь. Тебе пять дюжин, но ты еще крепка, у тебя нет ни одной серьезной болезни, ты протянешь долго — дюжину, две... Если же завтра ты сгоришь на костре — кто поможет всем этим людям? К кому они пойдут? Кто их утешит, кто вылечит, кто отдаст им частичку своего сердца? Мы ведь с тобой давно поняли: нельзя жить для себя. Нужно жить для них — слабых людей в безжалостном мире. Этот мир холоден и мертв, и кто его согреет, кроме нас? Да, мы умрем, и от нас не останется ничего. Нижние Поля — утешение для простых сердец. А мы знаем, что с последним вздохом нас не станет — ни в этом мире, ни в каком другом. Лишь пустота и чернота, которых мы уже и не заметим. Но после нас будут другие, такие же, как мы. Ты ведь не единственная моя ученица, и мой наставник Аалагу-тхе был не единственным учеником слепого Гал-Меная... Мы — искорки в жизненной ночи, звездные птицы. Нас мало, но пока мы есть, мир не окончательно утонул во тьме. Не гаси же свою звезду, Саумари!
Он замолчал, и я молчала, глядя в его карие — даже в лунном свете было видно, что карие! — глаза. И понимала я, что наставник ждет ответа. Был у меня ответ, но слишком уж печальный. С трудом я произнесла:
— Наставник, где ты? Если ты жив, то как пришел сюда, сквозь каменные стены? Ты сам всегда учил меня, что нет никакой магии, что волхвы — искусные обманщики, мастера морочить людей. Но тут мертвый камень, его не заморочишь. Выходит, ты лгал мне? А если мертв — откуда пришел ты? Если есть мир теней, Нижними ли Полями или как-то иначе называемый, — значит, ты опять мне лгал. Ты сейчас говорил, что с последним вздохом не остается от нас ничего. И вот ты здесь. Кто же ты? Молчишь? А я знаю. Ты — это я, это память, живущая в моем сознании. Сон придал памяти твою фигуру. Но ты ничего не можешь мне сказать такого, что я сама не сказала бы себе. А уж с собой я как-нибудь разберусь.
И когда он, кивнув седеющей головой, медленно погас, теряя очертания, когда ничего уже не светилось на темной стене, я разрешила себе плакать. Да вот беда — не осталось у меня слез.
Глава двенадцатая
Южный ветер махди уж скоро кончится, настанут осенние луны, посыплются с посеревшего неба холодные дожди. Но пока стоит жара, такая, что камни от нее трескаются. Не обмотав голову платком, в полдень и выходить на улицу опасно — глядишь, и ударит солнце горячим кулаком...
Платка мне, конечно, никакого не дали. Так и повезли в телеге, запряженной тремя черными козлами. Локти за спину завели, обмотали колючей веревкой, и ныли вывернутые вчера суставы. Ничего, утешил меня помощник палача, плюгавенький мужичонка в черной набедренной повязке. На костре-то все одно больнее будет.
Редко приходилось бывать мне в государевой столице. По правде говоря, всего два раза, и оба — с наставником Гирханом. Первый-то раз сумела я погулять, осмотреть все, а второй — таились мы, под чужими личинами прятались. Целую седмицу сидели в доме старой Ориглами, ждали корабля подходящего... И вот сейчас вновь ехала я по этим широченным улицам, мощенным гранитными плитами. В огромных мраморных вазонах, локтя четыре в поперечнике, росли южные деревья миамгу, синеватые их листья чуть слышно звенели под легким ветерком.