Народу собралось — черным-черно. В лучшее вырядились, малых детей на руки взяли. Еще бы, не каждый год бывает казнь великой мятежницы, что океан крови выплеснула от полудня до полуночи, от восхода и до заката. Может, и не случится боле в жизни такого удовольствия. Зато будет что детям да внукам рассказать.
Воины в сверкающих на солнце доспехах (как они в них не изжарились?) древками копий разгоняли толпу. Лупили нещадно, и правильно делали — иначе бы телега до рыночной площади только к вечеру и добралась. От Вороньей Башни до нее путь неблизкий.
Сидела я на охапке соломы и сама не понимала, страшно мне или нет.
С одной стороны глянуть — страшно до одури. И мука меня ждет безумная, и пожить-то, оказывается, еще хочется. Неужели вот настанет сегодня закат, а меня боле не будет? Ни здесь, ни где еще? Звездные птицы на небо вылетят — и чужие глаза их увидят, не мои? Луна встанет над острыми городскими крышами и на кого угодно ее свет прольется, только не на меня?
С другой стороны, успокаивала я себя, это все равно бы случилось. Раньше ли, позже, а не отвертишься. И может, лучше уж так, чем совсем дряхлой, немощной, когда и ум твой тебя покинет, и тело взбунтуется, и будешь ты в теле своем сидеть точно в крысиной яме. А главное, не без пользы умираю, от них, от родных моих, беду отвожу. А что ни капли моей крови нет в их жилах — так что с того? Говорил наставник, что все люди едины по природе своей, стало быть, все от общего корня пошли...
С третьей стороны, коли я тут сижу, рассуждаю, стороны между собой сравниваю, значит, не совсем ушла душа в пятки, не выел ее страх дочиста.
А если с четвертой глянуть...
— Вылезай, ведьма! — послышался приказ, и я зашевелилась. Легко сказать вылезай, а коли руки связаны, коли о борт нечем опереться?
Вот и приехали. Главная рыночная площадь. Где-то вдали прилавки, ряды торговые, лавочки — только сейчас не разглядишь их за морем человеческих лиц. Тут, наверное, надо великую дюжину на саму себя помножить, чтобы всех счесть.
А впереди — за ночь сколоченный помост. Не поскупился государь на древесину. Хорошие доски, свежие, смола еще не всюду просохла...
Мне, правда, не туда, не на помост. Там место знатных, там приговор огласят, вины мои перечислят, слово государево к народу глашатай выкрикнет.
А мне — чуть дальше, локтей дюжин на пять. Вот он, столб железный, дровами да хворостом обложенный. Прикуют меня к нему на длинную цепь, чтоб могла побегать вкруг столба, коли пожелаю.
А между помостом да столбом и людским месивом — шеренга воинов. Ощетинились копьями, на толпу их направили. Не парадные то копья — боевые, тяжелые. Может, кто-то наверху опасается, будто злодей Хаонари старуху с боем вызволять вздумает?
Когда, взяв с боков, сняли меня с телеги да потащили к столбу, я глянула случайно на небо. Вот ведь странность. Тучки с востока потянулись, и не легкие белые облачка, а настоящие, полные грома. Рановато ведь им, на целую луну рановато.
Я почти и не слышала, как блистающий держатель Огонай-ри, Первая Опора Трона, произносит речь, а глашатай зычным басом повторяет его слова толпе. Погрузилась в думы. Хотя какие там думы? О девчушке этой вспоминала я, об Алинсури, так и не ставшей ничьей женой. Как они, интересно, с младшим братцем Худгару поладят? О старике Иггуси, которого топтала распаленная запахом крови толпа. Вот кто, выходит, в рабстве виноват, бедный горшечник. И дура Миумах вдруг на ум пришла — примирилась ли она с мужем своим, пошли ли впрок ей мои советы?
А вот об Алане с Гармаем я почти и не думала. Попросту запретила себе. Недолго ведь и разреветься, а зачем людям меня такой видеть? И сны свои давешние я отогнала. Некогда уже над ними ломать голову. Да и мухи досаждают, черные, наглые, вьются у лица, жужжат омерзительно, укусить норовят. Тут уж не до размышлений.
Но потом вдруг охватило меня какое-то странное спокойствие, будто
и не со мной все это происходит, будто не обо мне с помоста орут,
будто не меня палач тонкой, но крепкой цепью за ногу к столбу железному приковал. Точно гляжу я на все это с высокого неба, из внешнего мира гляжу сквозь окошко звездное, о чем мудрец Игуармиди в поэме своей писал.
А после вдруг смотрю — оказался подле меня этот “синий плащ”, над счетной палатой начальствующий. Не было, правда, сейчас на нем синего плаща, да и посоха колдовского не было. Как держатель вырядился, в хоймо тонкой ткани, с вплетенными серебряными нитями.