— Не передумала, Саумари? — шепнул он мне в ухо. — Еще не поздно, еще осталось у тебя одно-другое мгновение. Отрекись от безумной веры, поклонись богам. Государь уж и указ о помиловании написал. — У глаз моих оказался свернутый трубочкой свиток. — Ну давай, не тяни.
Пахло от его губ тушенной с овощами рыбой.
— Я верна Богу Истинному! — выкрикнула я голосом “гром на холмах”, народ, видать, на великую тысячу локтей услышал. — Один над миром Господь, Бог Единый, Бог любви и милости.
Что там еще Алан говорил? Ну, старая, вспоминай же! Лови нить!
И не бойся в ней запутаться, скажи наконец себе правду — ты же сама этого хочешь!
— Заткнись, дура! — “Синий плащ” влепил мне затрещину, да такую, что голова моя мотнулась от плеча к плечу. Как раз по тому же месту вдарил, что и Худгару конской плетью своей.
Как будто меня так легко заткнуть! Что я ему, кувшин с вином?
— Придет и в земли Высокого Дома Истинный Бог, и не будет Он резать и жечь. Не нужна Ему кровь! — вопила я всей грудью и сама сейчас верила тому. — Кто льет кровь, тот не от Него, тот послан духами тьмы.
А Господь наш, Бог Триединый, — это небесный Свет, и нет в Нем никакой тьмы, и рассекает Он тьму лучом Слова Своего!..
И так я раскричалась, что даже не заметила, как палач сунул горящий факел между вязанок хвороста.
Не стала я по цепи бегать, подобралась к столбу, обхватила его руками. Пусть уж поскорее все кончится, отхлынет одуряющая боль и придет холодная тьма.
А боль не сразу ко мне подступилась, поначалу был только безумный жар, да едкий дым попал мне в горло и душил изнутри, будто там, в горле, сороконожка непоседливая завелась.
Потом уж и разгоревшееся пламя взметнулось надо мной, ослепило чудовищной, невозможной мукой. Думала зубы сцепить да молча терпеть — куда там! Выла я волчищей, извивалась я червяком земляным, выпустила я столб и повалилась вниз лицом в пылающие дрова. И звала, звала на помощь — сама не пойму кого. То ли маму, то ли Его, о Ком только что кричала народу.
...И когда затопила боль каждую жилочку, когда выжгла все мои пять дюжин прожитых — тогда и открылась передо мной дорога.
Не столь широка была она, как столичные улицы, — всего в локоть.
И не разобрала я, чем вымощена. Просто опирались ступни на что-то твердое и холодное. И с каждым шагом забирала дорога выше, а с обеих сторон нависали черные стены.
Я шла осторожно, боль ведь не отпускала меня, хотя огонь-то оставался там, внизу. Не пойму как, но видела я сразу и то и другое. И дорогу эту непонятную, и рыночную площадь, где бушевало вокруг столба рыжее клочковатое пламя, где металось и выло в нем чье-то худое тело (неужели мое?), где сгустились в небе темные тучи, и прокатывался по воздуху первый, сухой еще, гром, и перешептывались удивленные толпы.
Но я не могла остановиться, что-то, что было сильнее меня, заставляло шагать вновь и вновь, и все быстрее делались мои шаги, а тропа под ногами расширялась.
— Как же так, наставник? — вслух произнесла я, утирая пот со лба. — Ты же учил меня, что не будет ничего, не будет меня! Или это последние мгновения жизни? Последний сон, который мы сами сочиняем себе?
Но ничто не говорило о том, что это сон. Я дышала, и воздух был полон грозовой силы, я глядела на себя — у меня было тело, живое и сильное, и боль в вывернутых суставах почти исчезла, а та, другая, огненная боль не делась никуда, но тонкой струей поднималась ко мне снизу, от того пылающего тела, которое — я знала — тоже мое.
А потом стены по краям дороги то ли раздвинулись, то ли растаяли — и открылось необъятное пространство. Ни холмов, ни лесов, ни степей здесь не было, но и пустыней я бы это не назвала. Никакого горизонта тоже не оказалось, бесконечная поверхность уходила непонятно куда, сливаясь с сумеречным небом, без луны и солнца, без облаков и звезд. И дорога моя, точно гибкий клинок “последнего средства”, рассекала эту плоскость надвое.
Потом я поняла, что не одна тут. Слева меня ждали.
Назвать их чудовищами — будет много чести. Гадкие твари, так вернее. Все левое пространство было усыпано ими. Крошечные, размером с мышь, огромные, точно клыкастый буйвол из стран южнее Ги-Даорингу. Не могла я найти слова, чтобы описать эту свору, да и не искала. Просто все внутри меня переворачивалось от отвращения.