Хрусталь
Он задыхался в стенах этого неуютного огромного здания. Потолки в палатах госпиталя были очень высоки, но ему было мало, ему хотелось простора, потому он рисовал подсохшей довоенной акварелью только пейзажи — дороги, уходящие вдаль, домики, теряющиеся среди густого запущенного кустарника, ущелья, где почти не было камня, но был простор неба, маленькое озерцо и уютная лодчонка посреди озера.
Он всю жизнь чувствовал себя той самой лодкой среди них . Они преследовали его всюду. Его картины они обсмеивали и называли примитивными. Его мысли, шедшие пусть и не от разума, но от сердца, они не давали ему воплотить в печатное слово, поделиться своей болью с другими.
Иногда он даже думал, что это они сделали из отца бессердечного ублюдка, прямо на пороге снимающего свой униформенный ремень и хлещущего пряжкой по сыну, по маме, по убогой посуде на столе, по драгоценным для матери вещам, стоявшим на полке старенького шкафа, — деревянному самодельному распятью и хрустальной вазе — подаркам от давно покинувшей сей мир тётушки, единственного человека на всём белом свете, любившего их с мамой.
Однажды отец, разбив наконец давно ненавистный ему хрусталь, заставил маму ползать по полу на коленках и убирать в разгромленном доме. Кровь на изрезанных коленках матери и кусочки стекла, впившиеся в её ладони, он никогда не сможет забыть.
После того случая он перестал рисовать людей. Ему нравилось изображать монументальные колонны библиотеки, арочные окна Оперы. Он потратил неделю, раз за разом переделывая на холсте завитушки у фонаря, который стоял рядом с их домом. Но люди на его картинах были безликими, размытыми.
За ту картину, где между двумя высокими зданиями с острыми шпилями стоит родной дом, ещё более величественный и мрачный, его критиковал каждый мало-мальски сведущий в живописи — и свет у него падает на брусчатку как-то странно, и мизантропия автора отражается даже на его банальной и “описательной” манере рисовать людей. В результате, конечно, он остался за бортом конкурсного поступления, они набрали
исключительно своих .
Зато он, самоучка и простой “описатель”, уже продал несколько своих работ — что позволило ему считать себя настоящим художником, не то что кичливые эти . Впрочем, жить на те деньги всё равно было почти невозможно, после смерти матери ему достались только старые ношеные вещи да фигурка с распятием, потерянная в каком-то очередном трущобном клоповнике...
В армии он наконец понял про себя всё. Там, на передовой, он решил, что спокойствие — не для него. Он рожден, чтобы стать великим и сделать великой свою страну, как поётся в их старом гимне, в смысл которого давно перестали вдумываться. А потому его нынешняя акварель — с маленькой лодчонкой и трепещущим в шторм парусом — она будет последней. Последующие штормы будет устраивать он.
Ну а те , кто все эти годы не давал вырваться на простор его творениям и мыслям, — они узнают, что такое его гнев, их многовековые страхи воплотятся, а мечты — разобьются оземь, как тот хрусталь. Он не свернёт с выбранного пути, сколько бы времени ни ушло на воплощение его желаний, он умеет бороться. Они ещё узнают, что такое его борьба ...
...Через два десятка лет он поразится, насколько дотошно воплотились в жизнь его мечты.
Ведь даже ту ночь, когда они наконец ответили за всё, назовут Хрустальной.
И на этом хрустале тоже будет кровь.
Строчки
— Всё было не так! — говорили одни.
Он только улыбался и кивал, не затевая бессмысленный спор.
— Это невозможно!— заявляли другие.
Он пожимал плечами и тихо предлагал — проверьте сами.
— Чушь, выдумка и бред сумасшедшего! — рубили третьи.
На это он уж точно не мог возразить — нервы у него и впрямь были издёрганы, заснуть помогали только бокал вина на ночь и чудесные микстуры доктора, делившего с ним одну стенку дома. Доктор благополучно храпел ночами за этой стенкой и иногда зазывал к себе на холостяцкие пивные вечера.
Он понимал, зачем его туда зовут, и являлся во всеоружии — со своими записями и рисунками, — готовый дать бой любым невеждам и недоверчивым дилетантам.