на этом страшном перекрестке,
как погребенные живьем,
застыв в недоуменной позе,
не понимали, где живем:
до Сотворенья или после.
И расползалась по Москве,
как трехголовая Химера,
пристегнутая к голове
нечеловеческая эра.
5
И мы бежали вглубь двора,
в котором бледный, как пергамент,
с какой-то тенью до утра
шептался сумасшедший Гамлет.
Где в маске, как на Новый год,
срывая голос песней хриплой,
меж стен шатался Гесиод,
как между Сциллой и Харибдой.
Где с Геей обнимался Лир,
как будто здесь уже навеки
смешались разом этот мир
и тот, что выдумали греки.
И видимо, сойдя с ума,
с ужимкой ерника и вора,
“Итак, — хвала тебе, Чума”, —
орал арап из-за забора.
За ним топтался пьяный сброд,
ежесекундно чертыхаясь.
И прямо у чужих ворот
взрывался первобытный хаос.
6
А за углом сверкал кабак,
расслаивая ночь на части.
Там свора уличных собак
объедками чужого счастья
давилась. Там цвела игра,
там чинно ужинали гости,
швыряя в черный снег двора
бутылки, галстуки и кости.
Там люди, встав из-за стола,
как в ненавистные мишени,
в упор стреляли в зеркала,
уничтожая отраженье.
И речь, тягучая как сок,
о ценах зрелища и хлеба
лилась серьезно. Только Бог
смеялся в подворотне неба.
Там из раскрытого окна
блевал герой гламурных оргий.
И на груди его Цена
горела, как почетный орден.
7
Итак, хвала тебе, Цена! —
чума ухватистого века,
как азбука, как “Отче наш”,
как новая скрижаль Завета,
как крестный путь в Ерусалим,
заученная до икоты.
И люди на огни витрин
молились, словно на иконы.
И бюст с поникшей головой,
и трагик, вышедший на сцену,
и пилигрим, и постовой —
все на себе носили Цену.
Все уходило с молотка —
машины, храмы, манекены.
Лишь продавец из-за лотка
сиял, как золото Маккены.
Но вился дым по мостовой,
окутывая дом за домом.
И торф, горевший под Москвой,
шипел, как сера под Содомом.
8
По сковородкам площадей,
кипевших рынками и псами,
среди испуганных людей,
орущих злыми голосами,
ты все еще меня вела,
как нитку, что в ушко продета,
сшивая воздух, как игла
на крыше университета.
Но медленно кончалась власть,
и песенка была допета.
Ты не вела уже — вилась
поземкой посреди проспекта.
И, вылюбленная до дна,
лишившись замысла и роли,
ты, словно Лотова жена,
столбом из белоснежной соли
застыла, глядя на закат,
на улицы из снежной ваты,
что к Яузе стекались, как
к урочищу Иосафата.
9
И только нищий на трубе,
горящей, как в ночи лампада,
аккомпанируя судьбе,
играл мелодию распада.
Играл мелодию Суда,
спокойного, как перекличка:
тебе — туда, а мне — сюда.
Печально пела электричка,
цвела реклама над Москвой,
вскрывались реки, словно вены,
по опустевшей мостовой
брели беременные ведьмы.