Новая книга Валерия Черешни “Сдвиг”, в отличие от двух предыдущих 1 , содержит не только стихи, но и прозу в жанре “мысли”. Одна из них выполняет почти всю работу критика в его попытке описать язык поэта:
“Что такое поэтический язык? Инструмент для достижения чуда, того, что не должно происходить в нормальном языке: совпадения смысла, ритма и звучания слов. К искусству вполне приложимо высказывание Николая Кузанского: „Недостижимое достигается посредством его недостижения”. Недостижимое, то есть полное совпадение смысла и звучания слова, достигается его недостижением, то есть особенностью и даже слабостью поэтического языка, в котором должна быть только искренняя, своя попытка достигнуть этого совпадения, обреченная на неудачу. Но чуткий читатель в самой мере недостижения узнает образ недостижимого, а большего от искусства и не требуется...”
В. Черешня пускается торными и неторными подходами к своей недостижимой вершине. Чаще всего он полагается на испытанную технику речи. Новизна здесь не в форме, а в безошибочном ее выборе для поэтического поступка. Где еще мы слышали, например, такое:
Сам скажи о Себе, а я — устраняюсь.
Ну, какой Ты? Стоишь, наклоняясь,
Обернувшись к Себе, словно смотришься в воду. Ну, какой Ты без лирики? Кроме погоды?
Зачеркнем лепет слов, означающих чувство,
Это здесь не подходит; оставим искусство
В точном смысле — уменья любого рода,
Взглянем прямо в Твои бесконечные своды.
Анфилада пустот. Пролетая раскрытые двери,
Расстояние жизни рассудочным взглядом
измерив,
Я смиряюсь, Тебе предоставив слово.
Ты молчишь — это более чем сурово.
Это более чем сурово, но это — прекрасно:
Если жизнь и ее проявления столь же
напрасны,
Сколь напрасны цветы в индевеющем
здании морга,
Значит, мы так свободны, что хоть подыхай
от восторга.
Ты молчишь, Ты молчишь и даешь этим
право
На молчание мне и моей безразмерной
державе:
Где-то там, вдалеке, в леденеющей вспышке
зарницы,
Мы с тобой погружаемся в смежные наши
границы.
Осязая бесстрастье Твое, высоту,
равнодушье,
Я уже никогда не умру от удушья,
Задыхаясь вопросом, ответов не узнавая...
Ты свободен совсем, я Тебя отпускаю.
Бесконечна здесь “мера недостижения” Недостижимого. Смирение и смелость человека в некой немыслимой гармонии даруют ему последнюю свободу...
Прозаические интерлюдии В. Черешни примечательны все той же выношенной глубиной, что и воспроизведенные только что “Вариации на вечную тему”. “Несчастье — освобождение для тех, кто дорос до этого”. Вчитываясь в стихи В. Черешни, родившиеся на границе страдания и свободы, веришь, что “дорасти” можно. Переход из одного состояния в другое иногда гарантирован верой в неокончательность приговора “Снег — это снег. Смерть — это смерть” , догадкой об ином бытии, а иногда, напротив, силы для земной жизни поэт находит только в ней самой, в самой ее тяжести. И когда в нем одновременно и то и другое, звук его стиха особенно гулок (“На тему Гамлета”).