Галина Васильевна страдальчески поморщилась:
— Володя, не ругайся...
— Я не ругаюсь, — продолжал горячиться Печенкин.
— Где? — неожиданно спросила Галина Васильевна.
— Что — где? — не понял Владимир Иванович.
— Где вы его будете принимать?
— В “Парижских тайнах”.
— Ты его уже открыл?
Печенкин внимательно посмотрел на жену:
— Галь, ты чего? Уже год, как я его открыл!
Галина Васильевна виновато улыбнулась:
— Извини, я спутала с “Арабскими ночами”.
“Парижские тайны” и “Арабские ночи” были лучшими ресторанами Придонска, и оба они принадлежали, разумеется, Печенкину.
— Ха! — засмеялся Владимир Иванович. — Мизери я буду принимать в “Арабских ночах”... Ну ты, Галь, даешь!
Галина Васильевна вздохнула и вновь заговорила с той же самой интонацией, не оставляющей мужу никаких надежд:
— Володя...
— Смотри, смотри! — перебил ее Печенкин, указывая пальцем на экран. — Но ты не склеишь зеркало чести своей жены, глупец!
— Но ты не склеишь зеркало чести своей жены, глупец, — повторил за Печенкиным индус с экрана.
Владимир Иванович удовлетворенно засмеялся.
Это восклицание и смех Печенкина остановили не только Галину Васильевну, но и Седого. Неловко вывернувшись, почти съехав со своего сиденья, он обращался к Илье — монотонно и виновато:
— Раньше, конечно, честности больше было. Партбилет, как говорится, обязывал. Ты не представляешь, как им дорожили, партбилетом... У нас в управлении у одного собака съела партбилет, так он сперва собаку, а потом себя... А сейчас... Партбилетов нет — и честности нет...
Тут Седому пришлось замолчать, потому что в этот момент Владимир Иванович высказался насчет зеркала чести своей жены, а индус на экране, как попка, за ним повторил. Печенкин весело и озорно подмигнул Седому, повернулся к жене и, приложив ладони к ее уху, азартно что–то зашептал.
Седой протяжно вздохнул, покосился на Илью и продолжил свой монолог:
— Конечно, раньше мы не знали, что такое эти доллары. Я их и в руках–то не держал. Я, конечно, теперь богаче, чем тогда был... Да что оно — это богатство? Уверенность была зато! Уверенность в завтрашнем дне — это дороже всяких денег.
Илья оторвался от экрана и, впервые взглянув на Седого, спросил:
— А как же понос?
— Понос — что понос? Таблетки для этого дела есть. — Седой был искренен и серьезен.
Печенкин опустил руки и смотрел вопросительно на жену. Галина Васильевна тоже смотрела на него вопросительно — она ничего не поняла из того, что он нашептал ей на ухо.
— Мизери тоже в “Трех сомах” учился! — уже нисколько не заботясь о том, слышит Илья или нет, во весь голос повторил конфиденциальную информацию Владимир Иванович. Галина Васильевна смотрела по–прежнему вопросительно — до нее сегодня плохо доходило.
Илья, возможно, и не слышал отца, потому что слушал Седого. Тот подумал и привел еще один довод, может быть, последний, в пользу прежней жизни.
— Раньше космонавты были как космонавты. Гагарин! Титов! Терешкова! А сейчас... Болтаются там, как эти...
Следующие несколько минут все четверо молча смотрели на экран, то ли увлекшись фильмом, то ли отдыхая от приватных бесед.
Галина Васильевна вздохнула в третий раз и сказала с той самой интонацией то, что хотела, что должна была сказать:
— Володя, ты должен оформить наследство.
Стало вдруг тихо, очень тихо, — потому что в фильме пропал звук.
— Звук, сапожники! — крикнул Печенкин зычно и радостно и объяснил жене: — В этом месте всегда так.
Звук снова появился.
— Володя... — напомнила Галина Васильевна.
— Я умирать не собираюсь, — бросил в ее сторону Печенкин.
— Никто не собирается.
— Никто и не умирает.
— Все умирают.
Печенкин молчал. Галина Васильевна терпеливо ждала. Но вместо ответа он вытащил из кармана горсть семечек, стал грызть их и сплевывать шелуху на пол.