Илья заливисто засмеялся:
— Я так и знал...
— Чего ржешь?! — оскорбленно завопила Анджела Дэвис.
Илья посерьезнел:
— В таком случае я — Бог. Это был муляж. Муляж, понимаете? Я и не собирался его взрывать. Коммунисты — не варвары. Но предупредить мы были должны. Я написал там — “НОК”. А для вас это была проверка. Вы ее не выдержали, поэтому я объявляю вам выговор. Строгий выговор. А теперь пошли купаться, — закончил он и стал расстегивать джинсы.
— Печенкин! — выкрикнула вдруг Анджела Дэвис.
Похоже, Илья не ожидал это услышать.
— Илья Печенкин!! — продолжила свою атаку мулатка. — Думаешь, не знаю? Да я это давно поняла! Печенкин ты, вот ты кто!
Родовая фамилия Ильи звучала в устах девушки как ругательство.
— Пошел к черту, Печенкин!
— Послушайте, товарищи... — робко и безуспешно пытался урезонить ее Илья.
Анджела Дэвис не унималась:
— Пошел к черту!
— Я исключаю вас из НОКа! — крикнул Илья.
— Пошел к черту со своим НОКом, — ответила на это Анджела Дэвис.
— Вы — не коммунисты!
— Пошел к черту со своими коммунистами!
Анджела Дэвис схватила Кима за руку и повлекла за собой к стоящему вдалеке горбатому “Запорожцу”.
Поддерживая штаны, Илья растерянно смотрел им вслед. “Запорожец” на удивление быстро завелся и скоро исчез.
— Параграф шесть, — задумчиво заговорил Илья. — Суровый для себя коммунист должен быть суровым и для других. Все нежные, изнеживающие чувства родства, дружбы, любви и благодарности и даже самой чести должны быть задавлены в нем единой холодной страстью революционного дела...
Джинсы свалились на землю, он сковырнул с ног кроссовки, стянул трусы и, оставшись голым, пошел к воде, продолжая на ходу:
— Для него существует только одно утешение, одно удовлетворение — успех революции. Денно и нощно должна быть у него одна мысль, одна цель — беспощадное разрушение.
Илья вошел в обжигающе холодную воду, нырнул и поплыл, крича:
— Стремясь хладнокровно и неустанно к этой цели... он должен быть всегда готов и сам погибнуть, и погубить... своими руками все, что мешает ее достижению!..
Глава двадцать девятая
У ЭТИХ БОГАТЫХ НЕ ПОЙМЕШЬ
1
Как таинственное восточное божество, покойное и невозмутимое в собственной значимости, полупрозрачный, пронизанный кровеносными сосудами внутриутробный человек не раскрывал глаз и делал какие–то знаки то одной рукой, то другой: то ли звал, то ли отталкивал.
— Володька! — восхищенно прошептал Печенкин и с силой сжал Гелино колено. Геля не поморщилась, а улыбнулась. Они сидели рядышком на маленьком низком диванчике и смотрели в экран телевизора.
— А знаешь, что профессор сказал? Что он давно не видел такого здорового ребенка. — Геля, кажется, поглупела в своем счастье материнства.
— Ну, ясное дело, — согласился Печенкин.
— А сейчас самое главное, смотри, сейчас он пальчик в рот положит... Смотри! — И божество на экране действительно сунуло палец в розовый беззубый рот.
— Вот — видишь? Видишь? — счастливо вопрошала она, заглядывая в глаза своему любимому мужчине, отцу своего ребенка.
Печенкин зажмурился от счастья.
Видеоизображение кончилось — запись внутриутробной жизни длилась совсем недолго.
Владимир Иванович улегся на диван — подобрав под себя ноги и положив голову на колени Геле.
Она ласково смотрела на него и нежно гладила по волосам.
— Еще разик крутани, — шепотом попросил Печенкин.
— Тебе надо домой, — тихо напомнила Геля.
За окнами стояла темень. На часах было четыре.
— Ну еще ра–азик, — повторил он свою просьбу.
— Тебе надо домо–ой, — вновь напомнила она.
Печенкин резко сел, пригладил ладонью волосы и, глядя в темный экран, проговорил спокойно и убежденно:
— А я дома. Я — дома! И ты моя жена. А Володька — мой сын.
Геля нажала на кнопку пульта, и на экране вновь появился внутриутробный человек.
— Володька... Воло–одька... — обхватив руками голову, счастливо запел Печенкин. — Мы с тобой... Все не так будет, все по–другому — правильно! Обижать никого не буду, обманывать никого не буду. А ты с меня пример будешь брать. Мудрость простая, Володька, мудрость простая: “Сын честного человека всегда честен, а сын вора обязательно вор”. — Владимир Иванович резко поднялся, сунул руки в карманы брюк, заходил взад–вперед по гостиной. — И никаких тебе Швейцарий! Здесь будешь учиться, в России! В Придонске... Университет откроем имени... имени Печенкина Владимира Ивановича! — Поймав на себе веселый взгляд Гели, Печенкин расхохотался: — Да я просто подумал: кто из придонцев самый–самый? Получается — я, — объяснил он и снова захохотал.