Илья остановился, посмотрел на отца и побежал дальше — тяжело, медленно, припадая на обе ноги. Он бежал в сторону “Октября”.
2
Владимир Иванович вошел в темное фойе, нашарил на стене ряд выключателей, стал щелкать ими, но свет почему–то не зажигался. Замерев, он услышал скрип и стук фанерного сиденья в зале. На улице было темно, в фойе — темней, чем на улице, а в зале была абсолютная, беспросветная темнота.
— Илья, — позвал Печенкин, — ты здесь?
Сын не отозвался.
Владимир Иванович прощально глянул в сереющее пространство фойе — словно глотнул воздух перед тем, как глубоко нырнуть, — и стал погружаться в темноту зала, выставив перед собой, как слепец, руки и осторожно передвигая ноги. Он добрался до бокового кресла без приключений, опустился в громко скрипнувшее сиденье и облегченно вздохнул.
— Ну что, Наиль, заводи свою шарманку! Знаешь, что нам на дорожку поставь? “Бродягу”! — Печенкин прокричал это явно шутя, зная, что никакого Наиля в проекторской нет. Да он сейчас и не нужен был.
А–ба–ра–я,
Бродяга я,
Никто нигде не ждет меня,
А–ба–ра–я! —
пропел Владимир Иванович, надеясь, что Илья подхватит. Илья, однако, не подхватил.
— Экспорт–импорт! Это вещи отсюда туда, а оттуда сюда! — задорно выкрикнул Печенкин и озадаченно послушал в ответ тишину. — Сын честного человека всегда честен, а сын вора обязательно вор, — теряя надежду, сам особенно не веря в эти слова, проговорил Владимир Иванович и помолчал, размышляя. — Не нравится? Я знаю — тебе другое нравится... А я и другое могу — пожалуйста! Как там:
Камень на камень,
Кирпич на кирпич,
Умер наш Ленин
Владимир Ильич.
Нет, он не умер,
Он вечно живой...
Будет он... вечно
Стоять над тобой! Но даже и на это Илья не откликнулся. И тогда Владимир Иванович закричал — нервно, истерично почти, не выдерживая больше пытки темнотой:
— Свет, сапожники!
И в то же мгновение на фоне едва различимого прямоугольника экрана беззвучно пробежал человек.
— Ну, Илья! — обиженно воскликнул Владимир Иванович, вскочил, рванулся вперед, ударился о спинку переднего кресла, перекувырнулся и с грохотом повалился на пол.
3
На чердаке было светлей. Илья лежал на своей кровати, укрывшись с головой чем–то красным, — спрятался, затаился. Владимир Иванович улыбнулся, подошел к арочному окну, посмотрел вниз. С прибытием хозяина имение на глазах оживало: зажигался свет в окнах особняка, бегала, суетилась прислуга, из ворот гаража выезжал “мерседес”. Печенкин нашарил рукой шпингалет, распахнул створку окна, пронзительно свистнул и закричал:
— Эй! “Роллс–ройса” запрягайте! На нем поедем!
Те завертели головами, заметили хозяина, заспорили между собой и стали загонять “мерседес” обратно в гараж.
Печенкин с хрустом расправил плечи. Силы возвращались к Печенкину.
— А ты знаешь, какой мне сон сегодня приснился? — воскликнул он, вспомнив неожиданно. — Как будто летим мы с тобой на нашем “фальконе”... Летим, значит, а потом я Фрицу говорю: “Дай Илье порулить немножко”. Ты представляешь? — Владимир Иванович смущенно засмеялся и прибавил, посерьезнев: — Ну, он, конечно, не дал... немец...
Илья молчал и не шевелился. Владимир Иванович вздохнул.
— Пощиплют они меня без меня, обкусают, обгрызут... Букву “нэ” уже схавали, хоть бы “пэ” осталась, когда вернемся... Мироеды московские... Ну и черт с ними! Мы с тобой вернемся, хоть с нуля начнем, а все равно их в соответствующее положение поставим. Да мы их всех... в замазку сомнем, щели в окнах будем промазывать, чтоб не дуло!
И на это Илья не отозвался.
Владимир Иванович понимающе усмехнулся, подошел, присел на край кровати.
— И насчет этого ты не расстраивайся, — осторожно заговорил он. — Чему бывать, того не миновать... Седьмое чудо света, тоже мне! Или восьмое? “Рюмка” — правильно ее народ прозвал! Русский народ — он на язык меткий. Рюмка — она рюмка и есть. Хрусталь для того, чтобы пить из него! А не молиться... Так что не ты виноват, а я! Ну ничего, я вину свою искуплю. Вернемся, я на том самом месте настоящий храм поставлю! Каменный! Цемент — на яичном белке. На века, как раньше строили! Не золотое, а простое... “Ко–ко–ко... Снесу я вам яичко не золотое, а простое”. Я все думал, про что сказка, любил ты ее слушать, когда маленький был, до пяти раз, бывало, тебе читал, все еще и еще, а я читал и не понимал и потом никак понять не мог: чем же простое лучше золотого? Не мог понять, про что она... Или про кого... Теперь понял — про меня. — Печенкин смущенно улыбнулся. — Ко–ко–ко... Снесу я вам яичко, не золотое, а простое... И не содрогнется... Не содрогнется! Не такое видела... Ну вставай, сынок, вставай.