Наверное, мало обладать одной только дерзостью, чтобы из таких описаний вышло что-нибудь кроме срамоты. И даже одного таланта, видимо, недостаточно. Необходима какая-то глубочайшая идея, скорее всего трагическая, чтобы придать «низкому» материалу иные качества, перевоплотить его в высокозначимую художественную ткань…
Когда Николай Переяслов в статье «Оправдание постмодернизма» («Наш современник», 1999, № 5) утверждал, что принципы модернистского письма освоены теперь традиционными для «Нашего современника» авторами — в чем ему виделось завоевание новых рубежей «почвеннической» литературой, которая сильна содержанием, но слабовата по части формы, — тексты, приведенные им в качестве наглядных примеров, скорее опровергали, чем подтверждали выдвинутые им тезисы. Ему следовало только немного обождать со своей статьей — и Александр Сегень сдал бы ему недостающего до «стрита» джокера.
В «Обществе сознания Ч» действительно легко обнаружить многие из черт, свойственных постмодернистскому видению мира. Сегень иронизирует надо всем — в том числе и над своими братьями по оружию, только тут его улыбка добрая, снисходительная, а в других случаях — саркастическая и злая. Сегень бросает завязанные было сюжетные линии на полдороге, нимало не заботясь о логическом завершении, — мозаики постмодернизма «линейной» логике не подчиняются. Психологическая подоплека — зачем? Там, где «все возможно из всего», психология и мотивация — убийственный анахронизм. Жизнеподобие? Да кому оно нужно, оно источает скуку.
Однако наибольшее сходство «Общество сознания Ч» обнаруживает не с настоящей постмодернистской, а с настоящей бульварной литературой, с ее «остросюжетными» наворотами и истерическими страстями. То, что писатели, которые заявляли себя как «проблемные», начинают понемногу натягивать на себя желтый кафтан, говорит о подступающем «кризисе жанра». У Владислава Артемова (одного из тех авторов, которых Переяслов приводит в качестве примера «новой» литературы) в рассказе «Пошлость жизни» («Наш современник» 1999, № 9) хороший писатель в погоне за длинным рублем подписывает договор с дьяволом на изготовление коммерческой литературы (далее следует осовремененный пересказ гоголевского «Портрета», только без разоблачительного финала). Ничем особенно плохим это для персонажа не кончается — он просто входит в некое гармоническое равновесие с окружающей его пошлостью. Этот рассказ избавляет от необходимости вслух произносить диагноз…
Мария РЕМИЗОВА.Преображенный хаос Новелла Матвеева. Пастушеский дневник. М., «Вагант», 1999, 272 стр Н. Матвеева, И. Киуру. Мелодия для гитары. Песни и стихи. С приложением нот. М., «Аргус», 1998, 399 стр. (Серия «Авторская песня») Новелла Матвеева. Кассета снов. М., «Апарт», 1998, 231 стр Новелла Матвеева. Сонеты. СПб., «Искусство», 1998, 323 стр
После десятилетнего перерыва (если не считать единственного крошечного сборника 1995 года) у Новеллы Матвеевой вышли сразу четыре больших книги.
За это время успело вырасти поколение читателей, о Матвеевой слышавших очень мало. Но стоило появиться «Пастушескому дневнику» — книге, в которой Матвеева, не побоявшись пресловутых разговоров о возрастной деградации шестидесятников, свела свою раннюю и позднюю лирику, — чтобы у читателя, развращенного и утомленного обилием вторичной и безрадостной поэзии, возникло ощущение чуда. Мы успели отвыкнуть от подобных пиршеств. Мы научились, по-шкловски говоря, отлично разбираться во вкусе обувных шнурков и подметок. Мы не верим, что такие россыпи веселья, наблюдательности и изобретательности возможны просто так, задарма, без напряжения.
Без сомнения, это Матвеева, — в чем-то иная (о том особый разговор), но в главном неизменная. Это ее твердая, сильная, временами мужская рука, ее виртуозная игра, ее щедрость и красочность, ее ассонансная, но не режущая слуха рифма, рифма-отзвук. Цитировать ее можно с любого места:
Пумперникель с Никербокером Ели каперсы с картофелем. В это время хлопья выткали Крышу с дымовыми трубами, Облицованными плитками, Точно пряниками грубыми.Господи помилуй, вздохнет читатель, знающий более-менее и биографию, и библиографию Матвеевой! За что подвергался этот поэт цензуре и грубому окрику, за что его третировали снисходительным презрением, числя по разряду инфантильной, пионерской романтики? Кому мешали все эти чудеса? Ведь к нашей же радости, для нашего же — временами почти физического — наслаждения живой и яркой тканью стиха старался этот не самый счастливый автор! Есть ошибочное мнение, будто читателю становится намного легче, если поэт ему жалуется. Возникает ощущение, что читатель не один такой бедный. Да нет же: утешить, развлечь, внушить веру в возможность дальнейшей жизни способен только яркий и энергичный, захватывающий и виртуозный текст. Вот почему наш несчастный народ так охотно пересматривает старые комедии и так воротит нос от современной претенциозной чернухи. Матвеева лишний раз напоминает, что блеск, точность, изящество — не последнее дело, что стихи обязаны радовать гортань и язык! Свой механизм преображения реальности автор предъявляет в одном из самых ранних стихотворений сборника (правда, позднее Матвеева его несколько отредактировала):
В эти часы предзакатные, ясные Я стихи сочинила о том, как тепла Океания, Как потемнело — и розы ударили в красные Барабаны благоухания. …Два мужика пили пиво под воблу, Девочка рыжую кошку пасла. Сумерки сделались мягкими, словно Ухо осла.