Валерий Черешня. Сдвиг СПб., Издательство «Абель», 1999, 116 стр
Сборники стихов «Пунктирная линия» Льва Дановского, «Сдвиг» Валерия Черешни, «Эдип» Владимира Гандельсмана издательство «Абель» выпустило отдельной серией, в привлекательных обложках цвета серебристого парашютного шелка. Из трех поэтов хорошо известен заинтересованному читателю лишь Гандельсман. Не исключено, что будущие литературоведы дадут имя этой эстетически цельной троице, сформировавшейся в дружеском общении и в стороне от неофициальных (тем более официальных) ленинградских литературных групп времен застоя. Лица вышеназванных поэтов отмечены «необщим выраженьем» и в сравнении с другими, и в сравнении друг с другом, но и общее выраженье, выраженье того, что связало троих, тоже наличествует. Родство их заметно — иногда в пластике языка, еще больше — в верности его тому, ради чего все это стихослагательство и затевается. Ради принятия реальности: для них «поэзия — форма принятия реальности» (В. Гандельсман). Для них реальность реальна, сколько бы вокруг ни стращали виртуальностью. В этом смысле они традиционалисты, витальные традиционалисты, как мне хочется их именовать: есть такая традиция — жизнь, где каждый живущий — новатор от рождения. Новаторство единожды живущего человека они всегда стремились передать своему языку и тогда, когда вокруг многие заходились от новейших языковых проектов. А тут и время вернулось личного языка, вернулось по спирали, закрученной концептуалистами. Точнее, закрученной диалектическим спором новаторов литературы и новаторов жизни — витальных традиционалистов. О стихах одного из них, чье существование в поэзии пока еще критики не тревожили, — этот отклик.
Новая книга Валерия Черешни «Сдвиг», в отличие от двух предыдущих[25], содержит не только стихи, но и прозу в жанре «мысли». Одна из них выполняет почти всю работу критика в его попытке описать язык поэта:
«Что такое поэтический язык? Инструмент для достижения чуда, того, что не должно происходить в нормальном языке: совпадения смысла, ритма и звучания слов. К искусству вполне приложимо высказывание Николая Кузанского: „Недостижимое достигается посредством его недостижения“. Недостижимое, то есть полное совпадение смысла и звучания слова, достигается его недостижением, то есть особенностью и даже слабостью поэтического языка, в котором должна быть только искренняя, своя попытка достигнуть этого совпадения, обреченная на неудачу. Но чуткий читатель в самой мере недостижения узнает образ недостижимого, а большего от искусства и не требуется…»
В. Черешня пускается торными и неторными подходами к своей недостижимой вершине. Чаще всего он полагается на испытанную технику речи. Новизна здесь не в форме, а в безошибочном ее выборе для поэтического поступка. Где еще мы слышали, например, такое:
Сам скажи о Себе, а я — устраняюсь. Ну, какой Ты? Стоишь, наклоняясь, Обернувшись к Себе, словно смотришься в воду. Ну, какой Ты без лирики? Кроме погоды? Зачеркнем лепет слов, означающих чувство, Это здесь не подходит; оставим искусство В точном смысле — уменья любого рода, Взглянем прямо в Твои бесконечные своды. Анфилада пустот. Пролетая раскрытые двери, Расстояние жизни рассудочным взглядом измерив, Я смиряюсь, Тебе предоставив слово. Ты молчишь — это более чем сурово. Это более чем сурово, но это — прекрасно: Если жизнь и ее проявления столь же напрасны, Сколь напрасны цветы в индевеющем здании морга, Значит, мы так свободны, что хоть подыхай от восторга. Ты молчишь, Ты молчишь и даешь этим право На молчание мне и моей безразмерной державе: Где-то там, вдалеке, в леденеющей вспышке зарницы, Мы с тобой погружаемся в смежные наши границы. Осязая бесстрастье Твое, высоту, равнодушье, Я уже никогда не умру от удушья, Задыхаясь вопросом, ответов не узнавая… Ты свободен совсем, я Тебя отпускаю.Бесконечна здесь «мера недостижения» Недостижимого. Смирение и смелость человека в некой немыслимой гармонии даруют ему последнюю свободу…
Прозаические интерлюдии В. Черешни примечательны все той же выношенной глубиной, что и воспроизведенные только что «Вариации на вечную тему». «Несчастье — освобождение для тех, кто дорос до этого». Вчитываясь в стихи В. Черешни, родившиеся на границе страдания и свободы, веришь, что «дорасти» можно. Переход из одного состояния в другое иногда гарантирован верой в неокончательность приговора «Снег — это снег. Смерть — это смерть», догадкой об ином бытии, а иногда, напротив, силы для земной жизни поэт находит только в ней самой, в самой ее тяжести. И когда в нем одновременно и то и другое, звук его стиха особенно гулок («На тему Гамлета»).