Считали: все дело в строе,
И переменили строй,
И стали беднее втрое
И злее, само собой.
И дело тут не в словах как таковых (резко критических слов, а также жестов в нынешней словесности предостаточно), а в том, что — за словом: в эмоциональном его обеспечении, в доподлинности переживания или, если использовать корниловскую же метафору, в удельном весе “вещества гармонии”. Как, каким образом, с помощью каких рецепторов мы измеряем тяжесть или легковесие этого вещества и соответственно отзываемся или не отзываемся — не знаю. Но здесь-то отзываемся! И вот что интересно: пока стих Корнилова корчится и корячится, не умея “стряхнуть” угнетающую его “муку”, ему не опасны ни банальности, ни общие места. Они лишь подсобляют хорошо, то есть внятно и при этом по-своему, говорить о предметах, общих всем. Закавыченное выражение — не стряхнуть муки (“но не стряхну я муку эту”) — есенинское; ассоциация вроде бы далековатая, поскольку ни сродства меж ними, ни сходства в выделке и в соображении понятий нет и в помине, и тем не менее, читая “Перемены”, я вспоминала именно Есенина, точнее, те его стихи, где вопиет и кровоточит боль постреволюционной перестройки быта, психики, национального менталитета:
О солнце, солнце,
Золотое, опущенное в мир ведро,
Зачерпни мою душу!
Вынь из кладезя мук
Страны моей!
Вынуть душу из кладезя мук, на которые обрек соломенную Русь “злой Октябрь”, Есенину, как известно, не удалось, Корнилову иногда удается... Напряжение, с каким автору катастрофических “Перемен” даются мгновения “скорбного бесчувствия”, ощущаешь почти физически, однако каждый раз в стадии искусственного обезболивания его догоняет другая беда! Освободив себя от “каторги чувств”, самая отважная мысль — а Корнилов, напоминаю, никогда не стеснялся мыслить в стихе и стихом — вмиг утрачивает свою победительную суггестивность, то есть ту самую особенность, производящую сильное впечатление, которая, начиная, наверное, с “Шофера” (в знаменитых “Тарусских страницах”), от-лич-ала его поэзию (в прозе он все-таки шагал, что называется, в строю, а в поэзии, всегда и неизменно, едино-лич-но). Возьмем, к примеру, антибалладу об узнике Святой Елены (“Булат и злато”), где автор “Перемен”, вразрез с русской поэтической традицией, ошарашивает нас безапелляционным: “Был большая падла маленький капрал”. Согласимся: сказано хлестко, однако ничто, кроме даты (год 2000-й), даже не намекает, с какой это стати Владимир Корнилов ввязывается в бессмысленный спор с Михаилом Лермонтовым, зачем стаскивает с пьедестала героя “Воздушного корабля” и “Последнего новоселья” и почему именно “маленький капрал” ответствен за весь род людской.
Наводил орудья,
Насылал картечь,
Гибли кони-люди,
Их-то что беречь?
Если было надо,
Все сжигал подряд...
Можно, наверное, допустить, что речь идет не столько о Наполеоне, сколько вообще о “глядящих в Наполеоны”... Но мне, увы, процитированные строки показались не столько горестным откликом на очередной рецидив вечной (кавказской) войны, сколько непроизвольным изложением некоторых мест из книги Якова Гордина “Кавказ: земля и кровь” вроде следующих: “Потреблю вас с лица земли, и не увидите вы своих селений... Пройду с пламенем... попалю все, что не займу войсками... Вас сожгу. Из детей ваших и жен утробы выну...” (из посланий александровского орла, командующего Кавказским отдельным корпусом князя Цицианова к взбунтовавшимся горцам). Но это уже размышление по поводу, и недостаточности авторского текста оно не восполняет...
К счастью, искусственно обезболенных и уже по одному по этому выпадающих из психологического контекста или, наоборот, насильно вставленных в него произведений вроде “Булата и злата”, “Острова” или сентенции по случаю находки считавшейся утерянной партитуры Вивальди1 в рецензируемом сборнике совсем немного, раз-два и обчелся. На них, проглядывая наискосок, переводишь дух — перед тем, как остаться с глазу на глаз с унизительными для самолюбия россиян переменами:
Сгнили начисто крепи-сваи,
И в преддверии похорон
Побирается на развале
Это лучшее из времен.
Костерю его что есть мочи,