Любопытный “спор” ведет А. Гаврилов с А. Марининой о правдоподобии и неправдоподобии ее романов, об их общественном значении и назначении (статья “Новый русский призрак А. Маринина”).
Последний раздел журнала посвящен литературной критике. Обзор В. Мильчиной охватывает обширный период времени начиная со ссылок на Белинского и на положение в русской критике XIX века и до наших дней. В центре ее статьи — обсуждение особенностей критических выступлений в газетах “Сегодня” и “Независимая газета” и в “Новом литературном обозрении”, которые получают высокую оценку. Однако статья не выходит за рамки общих и беглых наблюдений.
Самая интересная часть последнего раздела, хотя она не обращена к “московской теме”, — это два как бы параллельных материала “Наследие Лотмана” (автор Н. Автономова) и “Второе возвращение Бахтина” (автор И. Попова). В обоих случаях на основе сравнительно недавних публикаций современные авторы вступают в диалог со своими известными предшественниками. Пафос статьи Н. Автономовой направлен на освещение главной цели творческой работы Лотмана — его страстного желания утвердить изучение литературы как подлинно научную профессиональную деятельность. Статья И. Поповой воспринимается в первую очередь как выступление “в защиту Бахтина” против оспаривающих его роль критиков (М. Гаспарова и другие). Эта задача потребовала от автора дать обзор всего творческого пути Бахтина с оценкой важнейших его трудов. Работы последних лет о Бахтине приводят И. Попову к заключению, что в наши дни существует благоприятный научный климат для объективной оценки деятельности ученого и, следовательно, “страница Бахтина еще не перевернута”.
IV. ROSANNA CASARI, SILVIA BURINI. L’altra Mosca. Bergamo, 2001, 317 p.
РОЗАННА КАЗАРИ, СИЛЬВИЯ БУРИНИ. Другая Москва.
Подзаголовок книги — “Искусство и литература в русской культуре XIX — XX вв.” — указывает на ее хронологические рамки, внутри которых Р. Казари занимается преимущественно XIX столетием, а С. Бурини — первым послереволюционным периодом, точнее — двадцатыми годами XX века. Два исследования объединены обращением к “московскому тексту”, а также общностью методологии, близкой к школе Лотмана. В предисловии Джан Пьетро Пиретто замечает: “Москва настолько калейдоскопична, что ее нельзя понять, прочитать и интерпретировать, не зная ее прошлого, ее истории, ее мифа”. Эта калейдоскопичность предполагает разные варианты “московского текста”. Однако “текст”, с которым соотнесена “другая Москва” (заявленная в заглавии), не обозначается, а лишь предполагается контекстом или даже подтекстом. Определяющие черты “московского текста” даются автором через традиционное противопоставление Москва — Петербург. Это противопоставление, присутствующее в подтексте при анализе идеологем “Москва — Третий Рим”, “Москва — Новый Иерусалим” (раздел “Места и символы”), в разделе “Кремль, Петропавловская крепость и Медный всадник” становится центральным и определяющим дальнейшее рассмотрение проблемы “другая Москва”. При этом Р. Казари замечает и некоторую относительность этого противопоставления: даже если Петербург “по сравнению с Москвой является абсолютно новым типом города”, его урбанистическую планировку “нельзя считать полностью оторванной от московской действительности”.
Раздел “Новые литературные топографии” посвящен Москве середины XIX века, в первую очередь такой малоразработанной в итальянской русистике теме, как жизнь купечества и интеллектуальный “текст” Замоскворечья (молодая редакция “Москвитянина”, встречи в кафе Печкина актеров, художников, певцов). В центре здесь стоит личность Аполлона Григорьева и его воспоминания “Мои литературные и нравственные скитальчества”. Этот раздел заканчивается достаточно неожиданно — рассмотрением московских мотивов в романах Достоевского “Идиот”, “Подросток”, “Братья Карамазовы”.
Последний, сравнительно краткий, раздел “Москва перевернутая” посвящен Москве бедноты, нищих, босяков, которую открыл еще Левитов и чей образ запечатлен Толстым, Горьким, Гиляровским. Здесь преобладают социологический анализ и урбанистический комментарий. К сожалению, автор уделяет мало внимания литературным текстам, так, пьеса Горького “На дне” удостоилась лишь беглого упоминания; драма Толстого “Живой труп” рассматривается более обстоятельно, но другое его известное произведение, “Так что же нам делать?”, не привлекло внимания исследовательницы.