...Не будут стоять на Тамбовщине пары домов, сцепленных сенями, как переправой.
И Ржакса не станет городом.
Тут вдруг Лекса шагнул с дороги влево, к узловатой раскидистой ветле, прижался к стволу, уцепился за ветки и пообвис всей тяжестью, словно хотел не то влезть на небо, не то дерево в землю вдавить, вдавить в землю к чертовой матери...
Отметили Сеньке девять дней по христианскому обычаю. Подошел двенадцатый день — день поминок по древнему обычаю. Вновь собрали за стол родню и соседей, вновь выставили самогон, и бражно, и блины...
Сидели почти молча, почти не переговариваясь, даже самые младшие Галчевы не ревели и не клянчили со стола.
— А, сына! — заголосила вдруг Марьяна, переступая дробно и раскачиваясь. — А, где ж мне тебя искать! Помощник был, наследник был, и надо же, чтобы...
— Сметаны к блинам принеси, — сказал ей Лекса, придвигая к себе четверть.
...Марьяна вернулась чуть не через час, с тючком, совершенно не похожим на сметанный жбан.
Тючок вздохнул и пискнул. Марьяна раскрутила его, и на разложенном фартуке появилась крошечная девочка с тельцем, на котором переливался красный цвет с изжелта-синим.
— Ну да, — сказал Лекса.
Встал из-за стола, вышел за порог и ходил неизвестно где четверо суток. А на пятые вернулся.
Где он был и что там делал, никому не ведомо. Но все могли подтвердить: когда средь бела дня горели венцы недостроенной избы Кирилки-рыжего, Лексы в селе точно не было.
Нет, мне не страшно думать о том, что было бы, не пойди Лекса к ворожее, кинься спасать старшего, на младшего плюнув, не уйди он из села...
Особенного ничего бы не было. И даже я родилась бы, как родилась, через пятьдесят пять лет.
Только это была бы — совсем другая я.
1 Уважаемые господа (польск.) .
2 Евреи (идиш).
3 Обход вокруг ступы (первоначально — вокруг дерева) — древний угро-финский обряд бракосочетания, его элементы полулегально сохраняются кое-где по сей день. (Примеч. автора.)
Гроздь воздаянья
Меламед Игорь Сунерович родился в 1961 году. Окончил Литинститут им. А. М. Горького. Автор двух лирических сборников: «Бессонница» (1994) и «В черном раю» (1998). Живет в Москве. * * * Так холодно, так ветер стонет, как будто бы кого хоронят, родной оплакивая прах. И будет так со всеми нами: мы в землю ляжем семенами и прорастем в иных мирах. О, как все здешнее нелепо: изнеможенье ради хлеба, разврат, похмелье и недуг. Ты пригвожден к трактирной стойке, я пригвожден к больничной койке — какая разница, мой друг? Вот нам любовь казалась раем, но мы друг друга покидаем, как дым уходит от огня. И лишь в объятьях скорби смертной мы молим: «Боже милосердный, прости меня, спаси меня!» И в час лишенья, в час крушенья слетает ангел утешенья и шепчет, отгоняя страх: всё, что не стоит разрушенья, познает счастье воскрешенья и прорастет в иных мирах. Памяти Евгения Блажеевского Коли водка сладка, коли сделалось горьким варенье... Е. Б. Коль водка сладка, как писал ты, родной, с тобой бы я выпил еще по одной. Зачем же меня ты покинул? Как будто в промозглый колодец без дна, откуда звезда ни одна не видна, ты черный стакан опрокинул. Тебе бы к лицу был античный фиал. Влюбленный в земное, ты не представлял посмертного существованья. Но если, родной мой, все это не ложь, дай знать мне, какую там чашу ты пьешь, сладка ль тебе гроздь воздаянья? И если все это неправда — в ночи, явившись ко мне, улыбнись и молчи, надежде моей не переча. Позволь мне молиться, чтоб вихорь и град не выбили маленький твой вертоград, где ждет нас блаженная встреча. * * * Каждый шаг дается с болью. Жизнь твоя почти не жизнь. Положись на Божью волю, если можешь, положись. Что случилось — то случилось. Не оглядывайся вспять. И рассчитывай на милость давшего Себя распять. * * * Веет холодом, как из могилы. До рассвета четыре часа. Даже близкие люди немилы — отнимают последние силы телефонные их голоса. Днем и ночью о помощи молишь, заклиная жестокую боль. Милосердный мой, выжить всего лишь мне хотелось бы, если позволишь, — но хотя бы забыться позволь. Неужели такие мытарства, отвращение, ужас и бред исцеляют вернее лекарства, открывают небесное царство, зажигают божественный свет? * * * Я хотел бы прижаться к маме и сказать: помоги, родная! Но ко мне с пустыми руками почтальон вернулся из рая. Ты не пишешь мне больше писем. Отведи меня снова в детство, чтоб я стал от тебя зависим, никуда не сумел бы деться. Ты бы мне наливала грелку. Ах, когда бы не умерла ты, унесла бы мою тарелку, убрала бы мою палату. А теперь лишь глубокой ночью, да и то лишь по Божьей воле, я увижу тебя воочью, забываясь от тяжкой боли. * * * Мой бедный мальчик, жизнь одна лишь — да и ее прожить невмочь. Читаешь, пишешь, а не знаешь, какая наступает ночь, какая тьма уже струится в окно сквозь тусклое стекло. Перелистни ж еще страницу, пока глазам твоим светло.