Один немецкий писатель в приветственном письме по поводу юбилея М. Горького назвал Ленина мозгом, а Горького — сердцем новой России.
“Учила сына 12 лет. Выучила — службу ему дали. Живем хорошо, дружно: я ему готовлю, и он со мной такой ласковый — все мама да мама... Вдруг женился. И сам знал, что берет больную (чахотка у нее). И чем понравилась? — никакой в ней приятности, вся-то издерганная, злая. И сразу переменился ко мне. Хоть бы сказал почему? — так ничего не говорит, а только все молчит да хмурится. Вот все и плачу, и расстраиваюсь... А еще коммунистка: все ораторствует на всяких собраниях. Оба с сыном зарабатывают рублей полтораста. Едят отдельно, а мне когда-когда сын потихоньку сунет гривенник на булку... И солить не надо, когда ешь, — ем и слезами поливаю”...
Девица 28 лет, полька. Работает машинисткой на спичечной фабрике. Выслана из Ленинграда на 3 года в Рыбинск. В Питере получала 70 р., здесь — 15. Живется трудно. В Питере — родители и родные. Уже приехавши в Рыбинск, узнала, что она выслана на основании предъявления к ней 122 статьи Уголовного кодекса. Поинтересовалась в кодексе, и оказалось, что ее выслали за преподавание Закона Божия детям. Между тем она говорит, что никогда никаким детям Закона Божия не преподавала. Побежала к прокурору с жалобой. Прокурор сказал, что это не его дело”.
25.V. Женщина 20 лет. Была замужем два года; на днях развелась. Муж стал все проигрывать в карты и в лото: проиграл машину, самовар, стал из сундуков тащить. Попробовала отнимать — изрезал ножом (на теле масса мелких порезов).
“Восемь лет здесь живем. Голод заставил выехать из Самарской губернии. Товарищи-то любезные все у нас ограбили, заставили с голоду помирать. Кто выехал из наших — остался жив, а кто остался — все, почитай, перемерли. Теперь и здесь голодаем, а дома ничего не осталось и ехать не к чему: ни дома, ни земли”.
“Пойдут все по гостям да по кинам... „Баушка! Посмотри за ребятами да похрани квартеру”. А как заболела, этта, прошу сына: кормилец, пошли за „скорой помощью”... Куды тебе! Никто и не подумал, — так и провалялась, как кошка, без призору...”
Крестьянин 70 лет. Сорок лет жил с первой женой. “Сдуру вздумал жениться на второй. Такая жененка попалась, что просто беда! Три года пожили, потом сбежала; 14 месяцев не являлась, где пропадала — неизвестно. Явилась опять, обещала жить хорошо. Пожила еще три года и опять сбежала! Поболталась с месяц, а к празднику — здравствуйте! — и опять ко мне. В праздник ушла на беседу смотреть, всю ночь где-то шлялась. Пришла наутре; стал ей выговаривать, а она схватила полено да и давай меня дубасить по боку. Думал, что дух из меня вон. Сама изувечила, а потом побежала мужиков созывать. Приходят мужики и на меня: „Ты чево же, дедушка Иван, дерешься и обижаешь жену?” — „Как — дерешься?! Да она сама, люди добрые, меня поленом изувечила, я ее и пальцем не успел тронуть!” Подал в суд. Уж и не молоденькая, за пятьдесят, — не иначе, вселился в нее бес!”
“Вот только и думаю, что от ребят хвораю... Двое мальчишек-погодков: одному 7, другому — 6-й год. Одевай да раздевай; целый день гулять-то — выпачкаются: то в сапоги воды нальют, то раздерутся, то сопли утри, то поесть дай... Надоели, как собаки, — прости, Господи!”
Муж на глазах у детей наточил нож и спокойно подошел к жене со словами: “Ну, я сейчас тебя буду резать!” Детишки заревели: “Тятя, тятя! Не трогай маму, не убивай ее”. Нож к груди приставил — упала я на пол без сознания... Ползком выбралась из избы — да к соседям... Положи ты меня в больницу или куда-нибудь... Уж больно дома-то мне покою нет: живи и жди, что либо убьет, либо зарежет!”
31.V. “Нужно бы замуж выходить, да боюсь: народ-то у нас в деревне больно плохой”.
“Бил, бил меня муж и добил до конца, а теперь такую-то убогую и бросил”.
Входит еврей средних лет, торговец. “Конец пришел, доктор, всем конец!” — “Почему конец?” — “Да как же! вконец разорили: все описали, в суд таскали, на полгода принудительные работы. Нет уж, конец мира приходит!” — “Позвольте, да вы ведь верующий человек, как же вам не стыдно так малодушествовать!” — “А, что там — верующий! всю веру растеряли. Десять лет государству помогали, ничего не жалели, а теперь, изволите ли видеть, за нашу помощь — полное разорение. Как бы у меня было что-нибудь, так я бы готов все отдать, последнюю рубашку снял бы — только бы не ходить опозоренным, только бы на тебя на улице пальцем не указывали. Попрошу вас, доктор, направить меня на комиссию: у меня грыжа, меня и от военной службы освободили, может быть, и теперь меня освободят от работы, а уж вам я по совести говорю: всем конец, всему миру конец приходит!”