Жизнь в городе с каждым днем становилась труднее. Снаряды, бомбы, усталость, недоедание.
Обстрелян Кировский завод (там работал Ольгин отец). Случайно встретила ее — собирается поступить учиться в морское фельдшерское училище (или техникум). Даже странно, что где-то кто-то сейчас учится. Говорят, что наши части уже на трамвайном кольце. Город готовится к обороне.
Еще раз снижены нормы продуктов:
хлеба рабочим — 500 гр.,
служащим, иждивенцам, детям — 250 гр.
Качество хлеба резко ухудшилось. Теперь знаем (узнала из документальной литературы в последние годы), что примешивали сою, овес, хлопковый жмых. Но это все хорошие добавки, как покажет время.
(Прочитала недавно: “До этого считалось, что хлопковый жмых имеет ядовитое вещество, опасное для здоровья”, но в сентябре 1941 года выяснилось, что “это вещество от температуры при выпечке разрушается”.)
РК комсомола забрал из нашего отряда девочек физически не сильных — в бригаду для помощи медикам в госпиталях, а более выносливых оставили на трудовых работах в районе — маскировка мешками с песком, баррикады и т. д.
В дворницкой не было репродуктора, газет. Все новости узнаю на работе или вечером в домоуправлении — там “Митафана” собирает людей, и все обговаривают новости дня.
Электроэнергию строго экономит город.
Очень страшные разговоры, будто продовольствия осталось на один месяц...
Бомбежки часто ночью. В укрытие не ходим, а Степан Иванович ни разу не уходил в бомбоубежище.
Побывала на Кузнечном рынке. Завоза продовольствия на рынки уже нет, но людей много, так называемая “толкучка” — спутник военного времени. Продают все, что может сгодиться в это лихое время: керосин, жмых, дрова, прочищалки для примусов, одежду. Меняют хлеб на одежонки, одежонку на хлеб.
К обстрелам притерпелись, если можно употребить такое слово. Снаряды рвутся в центре города. И мама уже работает в черте города.
Люди много говорят о диверсантах, агентах, шпионах. Не исключено. Пробраться вместе с беженцами области просто.
Гостиный двор (на Невском) — пострадал.
Жутко смотреть, когда снесена стена дома; там остатки бывшего человеческого жилья; кусок пестреньких обоев, висящая на одной ножке железная кровать, за арматуру зацепился абажур — сиротливо раскачивается на ветру... Там жили люди, где они сейчас?
С октября —
рабочим — 400 гр. хлеба,
остальным — 200 гр.
Крупы по карточкам не выдают.
Наверно, Ольга права, называя меня “блаженной”, “недотепой”. Мне в голову не приходило взять справку в РК комсомола, что я выполняю труд рабочего. Никто не подсказал (наверно, были уверены, что я переоформила свое студенческое звание “служащая” на рабочую карточку. А если бы я и сама додумалась, наверно, было бы стыдно идти хлопотать о себе — “в такое время!”).
В бюро заборных карточек лежала старая справка — служащая (студентка политпросветшколы). Имея право на рабочую карточку, получала “служащую”... И вот 200 гр. хлеба, без круп. Запасов в доме никаких...
Все ходят с противогазными сумками — пайка хлеба всегда с собой. Постоянная несытость. Похолодало — одежда у меня не для длительного пребывания на улице.
“В октябре в Ленинграде 2,5 млн. жителей”.
“В октябре фашистская авиация бомбила город 38 раз. 800 фугасных и 43 тысячи зажигательных бомб... Дни без тревог — 19 и 20 октября”.
У Степана Ивановича много дров — кухня и коридор-аппендикс завалены ими до потолка, но топить печку не разрешает. Если бы расщепить пару полешек на щепочки, можно в круглой печке быстро вскипятить кастрюльку воды... У нас с мамой дров нет. Что удается притащить с разборки домов, тем и пробавляемся. И одеяло у нас тонкое, валенок нет. Степан Иванович спит в дворницкой шубе и в валенках под ватным одеялом, подушкой накрывает лысую голову. Мама и я спим на одной кровати: железная, с тощим матрацем.
Когда ни мне, ни маме не удавалось раздобыть щепок, палок, досочек, мы ужинали так: хлеб запивали холодной водой... Но как только мы кончали “трапезу”, Степан Иванович разжигал в печке три полешка и варил себе из муки или из отрубей болтушку, тут же у печки съедал ее, закрывал вьюшку в печной трубе (а в печке был еще синий огонь) и заваливался в свою кровать-берлогу. В комнате становилось сыро и дымно, изголовье нашей кровати у печки. Утром наши головы были “пивными горшками”, а ему хоть бы что. Открыть трубу не разрешал: “Я здесь хозяин, а вы приживалки...”