Меня одолели разноречивые чувства: благодарность, удивление, тревога. Какое он имеет право уговаривать меня на выезд на таких началах — тем более призывать меня воспользоваться его обманом многих людей, стать соучастницей лжи...
Мужчины вернулись с двумя свертками и тремя березовыми чурбаками. Шофер принялся колоть чурбаки, а командир сказал, кладя свертки передо мной:
— Для подкрепления перед отъездом — гостинец: один пакет от мужа, другой — от командования части. Мы к вам заедем послезавтра утром — будьте полностью готовы к отъезду...
Я поблагодарила их... Свертки приковывали мое внимание, и я размышляла, как поступить. Была мысль — не принимать посылочек! Это в моем-то положении! То чувство благодарности и предвкушения еды захлестнет, то возмущение ложью Морозова возьмет верх... Если приму гостинцы — значит, стану соучастницей обмана? Чем руководствовался Сергей Михайлович? Святая ложь во спасение человека? Человека вообще или именно меня? Представляет ли он меня сегодняшнюю? Не принять в моем положении гостинец — нелепость... Принять — значит принять ложь доброго человека.
Мужчины торопились уходить — им надо разыскать других людей, настоящих жен командиров их части...
И я выдавила из себя:
— Я никуда из Ленинграда не поеду, — передайте это Сергею Михайловичу...
— Почему?
— Я утром передам с вами письмо для него, в нем объясню, почему не могу и не хочу ехать...
— А все же — почему?
— У меня мама... и сил у меня нет... Но это не главные причины. О главной причине я могу сообщить лишь Сергею Михайловичу... А эти посылочки передайте тем, кого вы будете еще навещать, может, они им нужнее, чем мне, я пока на ногах, а там, может, уже слегли... — искренне и одновременно печалясь, что могут эти пакетики сейчас мужчины взять и унести, сказала я.
Но мужчины не взяли, сказали, что они предназначены мне, а другим тоже послано...
...И вот я одна в комнате... Распаковала посылочки: одна от С. М., другая — от “командования части”. При виде продуктов закружилась голова, затряслись руки...
Последней моей мыслью было: “В конце-то концов, имею я право воспользоваться этим богатством как изголодавшаяся блокадница!” — и все исчезло из памяти: приход мужчин, ложь Сергея Михайловича...
Передо мной на столе лежало невероятное чудо из двух пакетов: две буханки хлеба (не блокадного, настоящего), пакет замороженных пельменей, по кульку риса, пшена, две баночки мясной тушенки, кусочек сала...
Невероятно! Как раз в эти дни блокадные хлебные граммы возмещали мукой (75 процентов), так как лопнули трубы на хлебозаводе и хлеб не выпекали. Выстоять в очереди эту муку-муку на 30 — 40-градусном морозе не просто. Горсточка. Если нет топлива, что толку от этой муки! Даже болтушку не приготовить. Запьешь эту пыльцу ледяной водой...
...Нащипала лучинок, сложила их в устье печки, подожгла, а поверх щепок — полено (целое полено!).
Терпеть дольше не было сил — хлеб притягивал как магнит. Мысленно распределила: одна буханка — мне, другая — маме. Откусила угол от “своей” буханки... потом второй угол, третий, четвертый — и вот уже нет половины буханки... Усилием воли остановила себя... Подбросила еще полешко в печку и сварила суп: пять пельмешек, горстка пшена. Какой аромат!
Всплыли в памяти картинки из довоенной жизни, когда мама еще работала курьером, а не в студенческой столовой в академии. С получки мама приносила всякой вкуснятины (сардельки, масло, сахарный песок, булки, плюшки) и велела есть “от пуза”, чтобы “жиринка в теле завелась и чтобы до следующей получки вы помнили вкус хорошей еды”. А потом две недели жили на хлебе и столовском гороховом супе. Так “неразумно” она поступала потому, что “все равно моей зарплаты не хватит на нормальное питание, так уж лучше раз вкусно поесть и запомнить эту еду!”
...Пришла мама. Нет, не шаркающей походкой шла она по коридору, а бежала. Позже объяснила, что бежала она “на запах еды”, спешила узнать от меня, не сходит ли она с ума, что ей “стали запахи довоенные чудиться”.
— Нет, не чудится тебе, мамочка! Мы сейчас будем есть настоящие суп и хлеб!