Сракандаев тоже знает, что любопытные джедаи всевидящи и вездесущи, но даже не пытается извлечь записывающие камеры, а лишь ставит под нужным углом фотографию Путина в кимоно: такой компромат кто ж решится использовать?
Клиент должен помнить: джедай держит его на крючке. И в любой момент может дернуть леску.
“Ты понимаешь, сколько людей в цепочке?” — произносит Сракандаев, берясь возвратить за десять процентов от суммы похищенные из банка Степы 35 миллионов долларов. “Ты знаешь, сколько людей в цепочке?” — произносит точь-в-точь ту же фразу джедай Лебедкин, требуя денег от Степы и не обращая внимания на беду банкира, хотя похищение тридцати пяти миллионов вроде бы должно и его касаться.
Мелькало в критике: парадигматический сдвиг в обществе, замена бандитской крыши на фээсбэшную столь очевидны и столь замусолены в прессе, что Пелевину нечего сказать, кроме общих мест. А и не надо. Подробности узнаем из других источников. Каламбурные формулы “щит happens” и “джедай-бизнес” не описывают действительность, но моделируют.
Что в “Омоне Ра”, что в “Чапаеве и Пустоте”, что в “Generation ‘П’” торжествовала идея иллюзорности окружающего мира, оставляющая возможность прорыва в мир подлинный.
Мир “Чисел” не подлинный. Но выхода из него что-то не видно. Привыкшие к прежнему Пелевину, поклонники с разочарованием обнаружили, что в романе отсутствует очевидное буддийское послание. Пелевин написал текст без философской начинки. В чем же его message?
Сам Пелевин в не столь уж малочисленных интервью, которые дал после выхода книги, изменив своей привычной позе отшельника и молчальника, повторяет, что хотел написать роман о “плене ума”, о том, “как человек из ничего строит себе тюрьму и попадает туда на пожизненный срок”, а “полюса, перемены и герои нашего времени попали туда просто в качестве фона”. Получилось же, что фон поглотил героя. Из плена ума есть выход только в мир, лежащий в плену. В конструкцию романа заложена идея диалектики: единство и борьба противоположностей, число солнечное и лунное — 34 и 43, чеченская крыша и джедайская. Но сам мир статичен.
Я уже упоминала статью Зотова, в гневе сравнившего Пелевина с капитаном Лебядкиным.
Пелевин и сам расставляет знаки отдаленного родства с первым русским абсурдистом: не зря же в романе действует капитан Лебедкин. Однако важнее родство с обэриутами, как известно, культивировавшими ту “принципиальную стилистическую какофонию” (выражение Л. Я. Гинзбург), которой капитан Лебядкин из “Бесов” следовал стихийно.
Открывающая “ДПП” “Элегия 2” потому имеет столь странный порядковый номер, что отсылает филологически подкованного читателя к другой “Элегии”, полвека назад написанной Александром Введенским и столь же причудливо соединяющей в себе словесное ёрничество и метафизическое отчаяние. “Так сочинилась мной элегия / о том, как ехал на телеге я” — это эпиграф из Введенского. “Вот так придумывал телегу я / О том, как пишется элегия”, — автоэпиграф Пелевина.
Механическое перечисление существительных, кажется ничем не сцепленных, кроме каламбурных созвучий (“За приговором приговор, за морем мур, за муром вор, за каламбуром договор”), рождает тоскливое ощущение дурной бесконечности, в которую проваливаются существительные, глаголы, явления, предметы, само время.
...За дурью дурь,
За дверью дверь.
Здесь и сейчас пройдет за час,
Потом опять теперь.
Вот это “потом опять теперь” и есть результат диалектики “переходного периода”. Тому, кто не столь безнадежно смотрит на нынешнюю эпоху и чего-то ждет от будущего, становится душно в пелевинском романе. Что ж, можно отложить книгу в сторону и выйти на улицу. Глотнуть воздуха?
Георгий Владимов — «Генерал и его армия»