Генерал Власов при провидческой встрече своей с храмом Андрея Стратилата и вся сцена вокруг — великолепны. (Привлекательный приём: вводит долго без фамилии — смекай сам.) Автор имеет честность и мужество назвать его (и показать это) “подмосковным спасителем”, ему отдаёт, по заслуге, поворот всех боёв под Москвой: “Он навсегда входил в историю спасителем русской столицы, куда четыре года спустя привезут его судить и казнить”; “из такого можно было сделать народного вождя”. И портрет хорош (дорисовывает его и в других местах, возвращаясь), так же непреклонно пишет о его заслугах под Киевом в 1941 (ещё одно замыкание в романе: Киев 1941 — и Предславль в 1943).
Короткими наплывами эта тема о странных, всегда неназываемых русских, которые стали воевать против “своих” (против советских), возвращается и возвращается. Сперва — первые пленные “земляки” и как смершевец Светлооков цинично ободряет их, а потом устраивает расстрел их “земляками” же. Потом раздирающая сцена допроса уцелевшего десантника напрягшимся генералом Кобрисовым (“от предчувствия, что вот сейчас откроется тайна, которую он был обязан узнать”) в навязанном присутствии смершевца — из самых волнующих сцен в романе, тема заклятого “предательства” трепещет, как кровавое мясо, — вошёл же Владимов в тему, сумел! — Тут запетливается целый гарнизон “наших у немцев”, несколько батальонов русских — в обречённом Мырятине (и не упущен тот скорбный гимн “За землю, за волю, за лучшую долю”, который отзывно звучал в эфире в войну), — запетливается на опыт, понимание и смущение Кобрисова, чтбо направит и судьбу операции, и его судьбу — как ложная приманка для обстрела в конце. И — реальная расправа с русскими из мырятинского окружения: им объявили в мегафон: “Плывите” (через Днепр). — “Да вы же стрелять будете?” — “Не будем. Слово чекиста”. “И не стреляли. А послали катер, он по ним носился зигзагами, утюжил и резал винтом. Вскипала кровавая волна. Не выплыл никто”.
Ещё ж и другие эпизоды. Только одной разработки этой темы было бы достаточно, чтобы роман Владимова навсегда остался отметен в русской литературе.
Закончить и о Гудериане. Обрисовка его сразу пошла хорошо, свободно, в уклонение от непременного, навязанного стандарта. Удачно найдено это беспомощное сползание его танка в овраг — как импульс к отступательному приказу. Интересен общий план кампании глазами Гудериана. Полемика Гудериана с Толстым интересна и по сути и хорошо осмысливается применительно к современности.
Тема НКВД и СМЕРШ’а. Она разработана во многих эпизодах и на нескольких персонажах.
Отметны и страхи генералов в ялтинском санатории перед войной.
Дальше — три грозных энкаведиста навстречу большому воинскому соединению, выходящему из окружения в 1941. Дальше, конечно, “Дробнис” (Мехлис) и фронтовые расстрелы после сталинского приказа 227 (27.7.1942) — очень сильная сцена, как лейтенант Галишников в отчаянии готов расстреляться сам, но не губить своих солдат. Мехлис (“красные сверлящие глазки, надменная отвислая губа”) — как раз таков, чего он стоит.
Хотя в предвоенной лубянской камере, в арестантском самочувствии не передана трагическая безысходность, сползает к камерной болтовне с вяловатым остроумием — но очень свеж, удался следователь Опрядкин — и наружность его, эта “ухмылка, не затрагивающая ледяных глаз”, и ловкая переменчивость поведения, и крайняя амплитуда её — до коньяка и торта, когда он внезапно вынужден вернуть генералу отглаженный мундир и пистолет.
И ещё свежее смершевец Светлооков. Самое свежее в нём — что он взят из фронтовиков-строевиков — так недавно прост в обращении, да и сейчас сохранил ту манеру, компанейский, простодушные глаза, никакого чванства, любит литературу. Научиться сыску, кажется, и успеть было некогда — а природное ли открылось? И вербовки проводит, достаточно варьируя, глядя по клиенту, хотя где-то и обрываясь на грубом заученном повторе. Что-то от его службы, но что-то же и от личности, что командующий армией “всегда пасует” перед ним. Завязанная им сеть вокруг генерала как будто забывается по ненужности — и вдруг, к концу, так грозно обрушивается артиллерийским смертным налётом. (И внезапно проступают читателю с новым смыслом как будто неделовые расспросы особиста — боится ли генерал смерти, чувствует ли себя заговорённым.)
Но вполне типична тайная сотрудница смершевского майора, штабная телефонистка Зоя. По отношению к ней (таких случаев за всю книгу всего два-три) автор позволяет вмешаться своему голосу и провиживает её будущее — через радостную лейтенантку недель военной Победы, с подъёмом в центральный аппарат КГБ — и с отработкой в “дебёлую партийную бабёнку, переспавшую со всеми инструкторами обкома”.