Адъютант Донской — и ничего бы, но автор склонился на игру сопоставлять его с Андреем Болконским; настоятельные напоминания о том, и мысли самого Донского о том — от этого появляется привкус вторичности. А сам по себе служебный эгоизм — конечно, част, но мало его для характера.
Опора на “Войну и мир” — несколько избыточная (а через Гудериана как раз естественная), тут и жертвенность Наташи Ростовой два раза. Конечно, сопоставление 1941 и 1812 само на это тянет. Однако от прямого толстовского влияния Владимов зорко освобождался и почти не подпал под него.
Четыре персонажа сразу хорошо суммированы в последней сцене: чтбо каждый из них думает и рассчитывает, сидя в обречённом “виллисе”, — перед своею незнаемой смертью.
Удался и тот безымянный наводчик, который послал роковые снаряды с его “знобящим страхом” понимания, что — бьёт несомненно по своим... И — в его догадке — вплывает опять тема власовцев: “Какая тёмная вода протекла между своими?” Сильнейшая сцена, и какое стройное замыкание темы.
И наводка “параллельного веера” по обрезу проглянувшего месяца — какое совмещение строгой артиллерии — и поэзии.
И целая серия ярких удач — во всей кунцевской сцене (“Поклонная гора”). И поведение простых работниц с их жалостью к военным, вовсе не погибающим за обильным завтраком, и их простодушно ошибочное истолкование чувств генерала. И о голосе радиодиктора: “гортанно-бархатный, исполненный затаённого до поры торжества”, а потом “загремел звонко-трубно, державно-ликующе”. Сам приказ Верховного, от которого взмывает весь сюжет, и внутренний голос генерала по ходу приказа — прекрасные картины и мысли о войне. “Волна грозного веселья, мстительной радости, жгучей до слёз”. И вершина всего — недослышавший шофёр “студебеккера”: “Какой такой Сятин [Мырятин]? Мелкоту отмечаем! А как Харьков сдавали — кто помнит, бабоньки? Одна строчечка была в газетах”. И взрыв гнева на него: “Дезертир! Чтоб ты взорвался! Падла!” (Простой народ — на стороне дутого салюта...)
К той главе (“Поклонная гора”) эпиграф из Некрасова очень уж лобовой (лучше б его не было). Да и эпиграф из Кирсанова перед танковой переправой — тоже лишний, зачем он? (Другое дело, если бы приём эпиграфов проводился какой-то бы органической линией.)
После обстрела “виллиса” переход повествования на рапорты — верно и выразительно.
За фоном языковым не всегда следит. Для мыслей Шестерикова вдруг: “вариант”, “персонаж”. Хотя и косвенно передаёт разговор шофёров — но тут и “коллега” и “амбиция”.
— Прежде рассвета видны “косящие обиженные глаза жеребёнка” (?).
— Пейзажный приём: при переправе первый солнечный луч разящим лучом разрубил Днепр надвое, “и светлая бликующая дорожка, пересекавшая реку, запламенела, окрасилась в красно-малиновый. По обеим сторонам дорожки река была ещё тёмной, но, казалось, и там, под тёмным покровом, она тоже красна, и вся она исходит паром, как дымится свежая, обильная тёплой кровью, рана”. Очень хорошо, органично слито с сюжетом.
— “Чем привязать себя к жизни, чтобы подольше выдержать одолевающее притяжение небытья?”
Иногда — до афористичности:
— “Божье братство полов, так пленительно меж собой враждующих”.
— “В стране, где так любят переигрывать прошлое, а потому так мало имеющей надежд на будущее”.
2001.
© А. Солженицын.
Неизбежность поэзии
Губайловский Владимир Алексеевич — поэт, литературный критик, эссеист. Родился в 1960 году. Окончил мехмат МГУ. Автор книги стихов “История болезни” (1993) и многочисленных публикаций стихов и статей в литературной прессе. Постоянный автор “Нового мира”, лауреат премии журнала.
Литературный процесс — это сосуществование и взаимодействие изменяющихся во времени структур. Я попытаюсь очень кратко проследить, как они видоизменялись на протяжении последнего столетия, которое было для русской поэзии и плодотворным, и трагическим. Проследить, конечно, пунктирно и произвольно, выделяя наиболее существенные, с моей точки зрения, моменты. Поэзия, как и вся литература, существует не в пустоте. Она является частью социального бытия и связана с этим бытием теснейшим образом. Бытие влияет на поэзию, и поэзия влияет на бытие. Читатель поэзии принадлежит этическому потоку, потоку действия. И именно оттуда он приходит в поэзию и принимает ее или отказывает ей в праве на существование. Вывод, к которому я пришел, заявлен в названии статьи, но я постараюсь быть доказательным.