Итак, вопрос о человеческой личности и индивидуальности на определенном этапе исторического процесса — это не вопрос о том, существовала она или нет. Вопрос заключается в другом: какие стороны человеческого Я приобретали в том или другом социально-культурном контексте особое значение” (стр. 24).
Я бы даже рискнул выразить мысль А. Я. Гуревича в виде афоризма: Я существует лишь там, где есть Другой.
А. Я. Гуревич разворачивает панораму всего Средневековья, от пред-Средневековья (Поздняя Античность) до пост-Средневековья (Раннее Возрождение), от варварской (или полуварварской) скандинавской периферии до научных и религиозных центров латинской Европы. Перед нами проходит череда самых разных личностей: исторические персонажи и герои эпоса, яркие индивидуальности и “средние” люди, гении и безумцы, схоласты и поэты, скальды и узурпаторы, еретики и ведьмы, рыцари и крестьяне. Книга, надо сказать, увлекательно и ярко написана, и ее с удовольствием прочтут даже и те, кто не согласен с концепцией автора.
По этой самой причине я не хочу пересказывать книгу, а всего лишь пытаюсь выделить узловые моменты ее, призвать читателя обратить на них внимание.
Так вот, еще одно “узловое” место — резкий отказ от эволюционизма. Почему? (Снова это почему .) Потому что в основе неприемлемых для А. Я. Гуревича рассуждений об “открытии личности”, “рождении индивидуальности” в XII, XIV или XVI столетии “лежит идея эволюционного прогресса, неуклонного восхождения человека от более простых, чтобы не сказать примитивных, форм к индивидуалисту Нового времени. История трактуется телеологически, она ориентирована на современное состояние общества и интерпретируется как его постепенная подготовка. Но если подобная методология могла найти свое оправдание в XVIII и отчасти XIX веке, то ныне идея поступательного прогресса едва ли приемлема. После двух разрушительных мировых войн, после ГУЛАГа, Освенцима и Хиросимы, после возникновения тоталитарных режимов на Востоке и Западе <…> разве история не преподала нам уроки смирения? Идея прогресса, сохраняя свою истинность применительно к отдельным и специфическим формам деятельности, таким, например, как наука и техника, не внушает более доверия, когда ее по-прежнему пытаются применить к истории в целом” (стр. 20 — 21).
Но отказ от прогрессизма, от представлений о росте личностного самосознания не приводит А. Я. Гуревича к плоскому выводу: “все было всегда”. А равно и к другому: формы проявления человеческого Я безусловно разнятся во времени (в эпоху Августина в отличие от эпохи Петрарки), в пространстве (в Исландии в отличие от Италии), в социальном отношении (у горожанина в отличие от рыцаря), но, если так можно выразиться, “уровень” этого Я всегда один и тот же (чем бы еще измерить этот уровень?). “Оба процесса, — говорит он в другой своей работе, — самораскрытия личности и развития индивидуальности, — были неодинаковы по существу и подчинялись разным ритмам. По-видимому, эти процессы не представляли собой плавной эволюции и шли как бы толчками”8.
Индивидуализм не подчиняется линейной зависимости. А. Я. Гуревич подробно описывает так называемый “архаический индивидуализм”, высокоразвитое чувство собственного достоинства, стремление к личному подвигу, заботу о добром имени и посмертной славе у варваров и древних скандинавов. Между тем Высокое Средневековье характеризуется корпоративным строем, развитой крестьянской общиной и т. п. Так вот, “не предшествовала ли корпоративному и типизирующему классическому Средневековью эпоха, отмеченная иным личностным самосознанием, которое находило меньше стеснений для своего выражения?” (стр. 45).