Периодика
“Дальний Восток”, “Дружба народов”, “Знамя”, “Книголюб”,
“Народ Книги в мире книг”, “Наше наследие”, “Нескучный сад”, “Фома”, “СВ”, “IGNAT”
Людмила Вострецова. Новая яркость и ясность. — “Наше наследие”, 2006, № 78.
О выдающемся художнике, ученике Малевича и Филонова — Юрии Борисовиче Хржановском, отце знаменитого аниматора Андрея Хржановского. У Ю. Х. было много талантов, один из них — дар имитатора. В 50-е он стал артистом эстрады и вскоре надолго связал себя со студией “Союзмультфильм”, озвучив не один десяток кукольных и рисованных зверей. В тот день, когда я пишу этот обзор, мои сыновья как раз смотрят цехановскую “Каштанку”, где главная героиня абсолютно конгениальна скопированному модным в свое время методом “эклера” Алексею Грибову (цирковой клоун).
Чеховская собачка подвизгивает, тявкает и воет голосом Юрия Хржановского так органично, что представить где-то за нею этого пожилого, уютного человека (“Наше наследие” публикует его чудесный фотопортрет и живописные работы) попросту невозможно.
Владислав Галецкий. После тяжелой и продолжительной болезни. — “Дружба народов”, 2006, № 12 <http://magazines.russ.ru/druzhba>.
“С точки зрения кибернетики, СССР отличался совершенно парадоксальными качествами. С одной стороны, это была предельно централизованная система. С другой — исходящие из центра управленческие сигналы легко фильтровались и микшировались на местном уровне. Политика Андропова в общем и целом закончилась ничем: попытка уменьшить количество НИИ в Москве с 1100 до 900 привела к тому, что их число выросло до 1300, а попытка сократить число их сотрудников с 1,2 млн до 1 млн привела к их увеличению до 1,4 млн. Невозможность неосталинистской реставрации объяснялась, в частности, и тем, что номенклатура обросла слишком прочными и разветвленными человеческими связями и в распоряжении высшего руководства не осталось необходимого числа вырванных из социального контекста людей. В 1930-е годы их роль сыграли многочисленные сироты и беспризорники, через школы пришедшие в НКВД, и немалое количество эмигрантов на советской службе. Чтобы административно-командная система функционировала, надо было, чтобы за МВД следил МВД-2, за ним МВД-3 и так далее. При этом между их сотрудниками не должно было быть никаких связей по прошлой карьере или частной жизни. Но эта гегелевская схема дурной бесконечности не может быть реализована в жизни. Именно местный управленческий уровень успешно провалил как андроповские попытки сталинистской реставрации, так и позднюю перестройку Горбачева”.
Владимир Губайловский. Форма глагола. — “Дружба народов”, 2006, № 12.
“Поэзия Левитанского уникальнa своей главной темой. В русской поэзии время как метафизическая категория неоднократно становилось предметом внимательного анализа и рассмотрения. Метафизика времени — это главная тема поэзии Иосифа Бродского. Но есть еще другое время — реальное, протекающее, то время, в которое мы все погружены, то время, которое протекает сквозь нас, то время, в которое нельзя войти дважды, которое ускользает, как песок сквозь пальцы, — время часов и телефона. Именно это время русская поэзия не то чтобы вовсе игнорировала, но относилась к нему довольно сдержанно. Ведь это — время купцов и политиков. Это то время — которое деньги, то время — которое власть. Нам это время не слишком интересно. А вот Левитанский вдруг обратился именно к этому реально протекающему времени и прикоснулся к нему чуть ли не первым в русской поэзии.
Если мы посмотрим на русский язык и сравним его, скажем, с английским, то мы должны будем признать, что английский обладает гораздо более разработанной системой глагольных времен. Эта система времен связана с четко артикулированным положением субъекта высказывания во времени, с отношением субъекта и происходящего. Субъект фиксирует себя, например, в прошедшем времени, и относительно положения субъекта действие может разворачиваться в будущем. Это — будущее в прошедшем. В русском языке, конечно, можно передать и такое положение субъекта, и сложившиеся временные отношения, но это передается только косвенными формами, в русском нет прямых глагольных форм для передачи такого состояния и отношения. Русский язык менее чувствителен к временному положению субъекта, к действию этого субъекта, к его взаимоотношению с протекающим временем. В русской поэзии есть одно (кажется, действительно одно) потрясающее основы языка исключение — это Левитанский. Он работает с глагольными формами так, как никто больше в русской поэзии и не пытался (по крайней мере пока)”.