“Моя душа сплетена из грязи, нежности и грусти…” 150 лет со дня рождения В. В. Розанова. — “Наше наследие”, 2006, № 78.
Здесь — блестяще скомпилированный Виктором Сукачом “Auto-портрет Розанова” и доклад русского эмигранта Никиты Муравьева (Париж), сделанный еще в конце 30-х. Муравьевский доклад, в свою очередь, предваряет статья Л. А. Цибизовой о религиозно-философских исканиях главного героя этого номера. Условная тема подборки текстов: духовная биография человека, про которого Чуковский писал когда-то, что у него несколько сердец.
“Трагедия Розанова, может быть, и вытекает целиком из его природной двойственности: постоянного душевного стремления найти тепло, жалость и успокоение и столь же природного качества его интеллекта доводить всякую мысль, всякую веру до их логической и холодной крайности” (Н. Муравьев, “О Розанове”).
Из открывающей номер журнала статьи все того же В. Сукача “Enfant terrible русской литературы” я как-то дополнительно понял, сколь далеко и глубоко зашли “отношения” исследователя и героя исследования.
Евгений Попов. “Случай” на станции Варварка . — “СВ” (бортовой журнал Р<оссийских> Ж<елезных> Д<орог>), № 12.
Элегантный, как всегда, рассказ “самого веселого анархиста русской прозы” заканчивается так:
“Было двенадцать. Било двенадцать.
— Ну что же вы это приуныли, друзья? Ведь жизнь продолжается, — улыбнулся Иван Иванович, закончив свой рассказ.
И мы все заулыбались, задвигались. Все мы — я, Фофанов, Абдрашитов, Шепета, Ким. Наш поезд летел вперед, на восток.
Владивосток — Москва. 16 — 22 октября 2006”.
…Этот журнал с рассказом из серии типа и узнала мама своего отца нам положили этой зимой в купе поезда Москва — Ижевск, и прозаик Михаил Бутов призывно ткнул в текст: “Узнаешь?” И я узнал. По дороге в вышеупомянутый Владивосток (и по дороге обратно) Евгений Анатольевич Попов периодически трогательно жаловался, что пора, мол, садиться за святочный рассказ для заработка. Пора, мол. Поделился и некоторыми наметками. И вот — результат. И реалии тут есть для меня узнаваемые, а Шепета — это же известный дальневосточный поэт, на книжечку которого отозвалась у нас Василина Орлова, Иван Иванович, замдиректора вольфрамового комбината и сподвижник Колесова. Откуда что берется? И как все просто на первый взгляд. Впрочем, говорят, Тотоша и Кокоша в “Мойдодыре” Чуковского — это на самом деле домашние прозвища племянников Чехова — Антона и Николая. А К. Ч., как известно, Чеховым занимался всю жизнь. Добро не пропадает.
Геннадий Русаков. Мне ярость жизни раздувала вены… — “Дружба народов”, 2006, № 12.
...................................
Нет мне любви мучительнее слов.
Нет мне друзей испытаннее строчек.
Нет ремесла достойней мастеров,
чем золотое дело одиночек.
Во всем они, великие, грешны.
Но ни в одной вине не виноваты,
когда они из времени слышны —
биллиардисты, лицедеи, хваты...
.....................................
Минувшим декабрем “литературная поездка” в Удмуртию свела меня с Русаковым, чья книжечка “Время птицы” прожила со мной когда-то долгий юношеский отрезок жизни, зналась почти наизусть, укрепляла в трудные и счастливые дни. В одной из аудиторий, опершись рукой на столешницу, подавшись вперед в своем свитере грубой вязки, он уговаривал глуховато: “Только не пишите стихов… Страшное это, невыносимое, совсем ненужное дело… Не ломайте себе жизнь, поживите так…” Опрятный, закрытый, ровный, внимательный к собеседнику. По дороге в Ижевск Бутов предложил набить ему трубочку (для Бутова, насколько я знаю, сие — почти индейское признание). Давно не курящий Геннадий Александрович мудро и смешно вертел седым ежиком, вглядываясь в свое тамбурное отражение. Нет, никогда я не пойму, откуда и почему идет через человека поэзия.