Но и писатели наши между тем все больше и чаще начинают интересоваться простодушным высказыванием . И обращаться к нему как к основному приему создания текста. Достаточно вспомнить роман Александра Морозова, который несколько лет тому получил того же Букера. “Чужие письма” — характернейший пример работы в рамках примитивизма, когда автор симулирует совершенно чуждый ему (и стилистически, и интеллектуально) речевой поток, делая ставку на эффект максимально возможного шокирующего контраста между фигурами автора и повествователя.
В этой манере работают многие — с разной степенью довления приема предмету и с разным масштабом дарований. И разумеется, с очень и очень разными художественными задачами. В определенном смысле так пишут Петрушевская и Марина Вишневецкая, попытки зафиксировать принципы работы неструктурированного сознания можно обнаружить у Олега Павлова, Михаила Шишкина, Игоря Клеха (последний, например, ввел в текст своей повести “Смерть лесничего” три “школьных сочинения” слабоумной девочки) да и у других. Но если звезды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно. Значит, современный прозаик ищет здесь каких-то важных для себя открытий — или по крайней мере необходимого в работе подспорья.
Что же это за приманка?
Вернемся к “Рыбе”. Эксперимент здесь не носит радикального, всепоглощающего характера (хотя позволим себе остаться при убеждении, что на какую-то долю это все-таки эксперимент, то есть не вполне искреннее, непосредственное высказывание). Если рассматривать только один, внешний, лежащий на поверхности сюжет, “Рыба” — это рассказ о нелегкой судьбе женщины, которая, несмотря на все страдания и лишения, сохранила веру в людей и желание помогать каждому в меру отпущенных ей сил.
Судьбу, надо признать, Алешковский рисует драматичную. Для начала школьницу, подрабатывавшую летом в археологической экспедиции, насилует, опоив кукнаром, пожилой таджик (русская девочка живет в Таджикистане — не забудем подзаголовок). Это, естественно, наносит серьезную психическую травму. Между тем она наделена странным даром успокаивать больных и приносить облегчение их страданиям. Поступив в медучилище и подрабатывая в больнице, она знакомится с молодым милиционером, раненным бандитами, за которого выходит замуж. Но тут подстерегает новая беда: муж на глазах деградирует, превращается в вора и пьяницу, далее известная картина — грубость, унижения, побои.
Женщина с каким-то противоестественным смирением продолжает тащить доставшуюся ей лямку, оставляя и себя и детей в этом аду. Но тут наступает новое время, начинаются стрельба и беспорядки, так что семья, объединившись с еще несколькими родственниками, бежит в Россию, где, разумеется, всем приходится несладко. В конце концов женщина с мужем расстается, вскоре погибает младший сын, она мыкается по каким-то случайным заработкам и оседает на почти вымершем хуторе (старший сын к тому времени живет своей семьей). Потом вдруг бежит оттуда, плутает в лесу, едва не гибнет, но, чудом спасшись, в результате сложного хитросплетения случайностей оказывается в Москве, где становится частной сиделкой и ухаживает за перенесшей инсульт старушкой. Под самый занавес переживает страстный роман с отцом наркомана, которого спасает от смерти, но личного счастья автор для нее не предусматривает. По непорядочности возлюбленного все разваливается, и именно в этой точке женщина начинает припоминать свою жизнь, каковые воспоминания и представляют собой роман “Рыба”.
Да, Рыба — это у нее было такое прозвище в школе, а потом — совсем не зная об этом — в минуты раздражения так называл ее муж, перекладывая на нее вину за собственное мужское бессилие. Образ рыбы появляется в повествовании, еще когда героиня девочкой купается в арыке и видит сонных и странных рыб на дне. Спокойные, почти бездвижные, они живут в своем мире, никак не соприкасаясь с тем, что происходит наверху, над водой, но и смысла их существования никогда не понять тем, кто не родился среди этих струй. Вероятно, метафора иллюстрирует главное внутреннее качество героини: оставаться собой, ощущая себя принадлежащей к своей собственной, особой струе. Похоже, именно так объясняет автор и терпение, и жизнестойкость героини. В каком-то смысле эта женщина — нечто вроде вещи в себе, интровертивно замкнутой монады: у нее нет ни по-настоящему близких друзей, ни любимого человека, даже отношения с детьми (во всяком случае, так, как они поданы автором) скорее род хлопотливого обслуживания, нежели душевной привязанности. Нельзя сказать, что она их не любит — но и любовь эта какая-то слишком уж биологическая. За весь роман она обменялась с ними хорошо если десятком реплик.