Вообще, странная история с этим “даром”. С одной стороны, речь у нас от первого лица, так что можно предположить, что женщина сама “вчитывает” в ситуацию искомое воздействие: там, где медицина бессильна, дорого даже человеческое участие, но ей хочется, чтобы участие приносило и физический результат, потому она ощущает его, — больные, у постели которых она несет добровольное дежурство по ночам, как ей кажется, получают облегчение, а она потом долго отогревает руку, которую держала на лбу страдальца, поскольку та оказывается “пропитанной” чужой болью. Но так это или не так, важно, конечно, само стремление приносить облегчение, избавлять от мук. Может быть, она потому так чувствительна к чужому страданию, что и сама много страдала.
Но какова же все-таки сверхзадача, содержательный посыл “Рыбы”? Считывая один лишь первый, внешний, слой, можно, конечно, укрепиться в убеждении, что этот curriculum vitae призван задеть в сердце читателя самые нежные струны и пробудить в нем сочувствие к этой “мужем битой, врагами стреляной простой русской бабе” (как определяла себя героиня памятного фильма сталинской поры). Которая и коня на скаку, и в горящую избу…
Между тем, по меткому выражению Наума Коржавина, кони все скачут и скачут, а избы горят и горят… А битая русская баба, по крайней мере в своей литературной ипостаси, с недюжинным упорством все везет и везет небитого, которому, видно, все недосуг ни на пожар, ни на какое другое экстремальное дело.
Можно, конечно, сказать, что это вопрос не к автору “Рыбы” — мол, такова действительность, он лишь ее добросовестный фиксатор. Однако почему-то же избрал он именно такой сюжет — о выносливой смиреннице, русской народной страстотерпице, что-нибудь же хотел он этим сказать?
И тут приходится признать: парадигма русской культуры до сих пор навязывает такой образ идеальной женщины — мученицы и святой, выносящей на своих плечах все, так сказать, свинцовые мерзости и прочее… Так что современный прозаик, ориентированный на создание положительного женского персонажа, в какой-то мере вынужден (если только он, паче чаяния, не гений, способный перешагивать все мыслимые и немыслимые границы) на него равняться.
Но так ли уж хороша — на самом-то деле — эта бессловесная терпеливица? Не в ней ли самой кроется если не корень, то хотя бы некоторая часть роковых проблем? Не оказывает ли развращающего влияния эта бесконечная покорность хоть бы на того же все более и более распоясывающегося мужа, который подле нее неуклонно превращается в животное (ненавистное героине, но для чего-то терпимое ею)? При том, что, как сама же она признается, воздействие этого тягостного общения разрушает и обезволивает (у нее на глазах!) личность младшего сына, что в конце концов толкает юношу на самоубийство. Для чего было столько ждать, калечить жизнь и себе и детям, почему бы не взбунтоваться, не разорвать противоестественный союз — столько лет испытывая омерзение и презирая и тем самым только усугубляя падение ненавистного?
Нет, не будем спорить, такое возможно, очень возможно, но для чего все-таки показывает нам это автор? Рискнем предположить, что ответ на этот вопрос может дать еще один, покуда почти не обсуждаемый нами план — метафорический. Ну, то, что Россия рифмуется у нас с рыбой (в смысле — началом женским, таинственным и неизъяснимым, иррациональным и одновременно живущим некой особой, преимущественно возвышенной жизнью), — это азбука. Стало быть, нашу героиню можно интерпретировать и как своего рода символ. Тогда получается, что ее многострадальная судьба (и снова не забудем подзаголовок!) — не что иное, как аллегория судьбы страны. Так сказать, в целом. Насчет же целительного дара — или по крайней мере стремления помогать страждущим — приходится допустить версию разделения в авторском сознании страны (женщины) и государства (мужчины): первая — как эйдос, что ли, — сострадательна и в существе своем привлекательна и добра, второе же — персонифицированное в жестоком насильнике и невротике с комплексом неполноценности — представляет ей очевидную антитезу.