Заметим попутно, что с самых окраин империи героиня в конце концов прибывает в Москву, где, кажется, находит наиболее приемлемый способ существования. Во всяком случае, наконец успокаивается и больше никуда не рвется. В финале ей, между прочим, предлагают хорошее место в Италии. Но в Италию она не торопится — собирается “сидеть” с собственной внучкой. Это отлично укладывается в логику метафорических интерпретаций — видимо, Алешковский не вполне пессимист, раз не допускает, чтобы душа отделилась от тела (выехала за границы государства).
Теперь можно попытаться ответить на вопрос, зачем (в данном случае) автору понадобилась имитация простодушного высказывания. Во-первых, конечно, он сразу же выиграл в искренности. Рассказ от себя, от третьего лица, мог бы “формализовать” историю, неизбежно потребовав рационализировать поступки, мотивировки и детали. Здесь же есть известное очарование непосредственного переживания, и автор иногда находит очень верный путь для передачи такого образа. (Иногда, впрочем, эта изначально заданная “выдуманность” играет с ним злые шутки, как, например, в случае, когда, плутая по осеннему лесу, героиня вдруг видит побитые морозом опята и “похожие на сгустки столярного клея” — ах, как порой хочется автору нелегально выглянуть из-за плеча своей наивной повествовательницы! — сморчки, растущие исключительно ранней весной…) Во-вторых, вероятно, просто интересно ставить перед собой сложные в литературном отношении задачи. А воссоздать тип чужеродного сознания — задача не из легких.
И в-третьих, причина, вероятно, общая для многих. Современная литература устала от накатанной до гладкой бесчувственности колеи, от однотипных, до зубной боли знакомых приемов письма. Она ищет новых способов выражения и — как следствие — новых взаимоотношений с реальностью. Рациональное письмо имеет ограничения. Искусство — пока оно живо — ищет путей любые ограничения преодолеть. Это не значит, что скоро так будут писать все. Это значит лишь, что перемены назрели. Роман “Рыба” — одна из попыток нащупать новое. Возможно, не самая впечатляющая. Но и не самая безуспешная.
Мария РЕМИЗОВА.
Иноформатная традиционалистка
Елена Исаева. Лифт как место для знакомства. Пьесы. М., “Эксмо”, 2006, 352 стр. (“Иной формат”).
Наташа. Ты представляешь! Сережка купил ей электрический чайник на свои собственные деньги! Как ты думаешь — это любовь?
Ляля. Я думаю, это чувство ответственности.
Елена Исаева, “Убей меня, любимая!”
Важный сдвиг в литературном процессе: в телефонных книжках российских издателей появились номера не только детективщиков и фантастов, но и драматургов. Издательство “КороваКниги” на свой страх и риск выпустило в серии “Поставить!” сборники Максима Курочкина, Василия Сигарева, Данилы Привалова, Юрия Клавдиева — и практически весь тираж разошелся. Почти одновременно крупнейшее российское издательство “Эксмо” по инициативе редактора Карины Халатовой опубликовало пять авторских драматургических сборников. Вспомним вышедшую в издательстве “Время” книгу текстов Ивана Вырыпаева, не оставим без внимания интерес к новым пьесам толстых литературных журналов — и картина станет окончательно ясной: драматургия понемногу расстается с ролью золушки, в которой прозябала все постсоветское время.
Не просто войти в мир актуального чтения, но, что еще сложнее, его покорить. Впрочем, эта задача — лишь одна из составляющих масштабной экспансии “новой драмы”. Театр, кинематограф, телевидение, публицистика — молодые драматурги “без комплексов” стремятся утвердить себя во всех этих сферах.
Елена Исаева в каком-то смысле олицетворяет в себе универсализм авторов “новой драмы”. Не бросая поэзии, она ушла в драматургию, успевая при этом писать сценарии телесериалов (кто кинет в нее за это камень, тот непременно заденет Дюма, Бальзака, Достоевского, зарабатывавших на жизнь “мылом” того времени — романами-фельетонами).