Есть еще десятка два фигур менее крупных, чем Салтыков-Щедрин и Розанов, но достаточно широко известных, входящих в культурный код образованного человека. Среди них — Николай Полевой, издатель “Московского телеграфа”, во многом предопределившего тип русского толстого журнала, талантливый самоучка, вышедший из купцов и оставивший заметный след в литературе 1820 — 1830-х годов (замечательно, что он увлек литературой и младшего брата, и сына, ставших заметными фигурами в литературной жизни своей эпохи; в Словаре о них имеются соответствующие статьи); Осип Сенковский, прозаик, критик, блестящий ученый-востоковед, редактор популярной “Библиотеки для чтения”. Статьи Е. О. Ларионовой о Полевом и А. И. Рейтблата о Сенковском — прекрасный пример того, как с помощью точно изложенных биографических фактов расширяется сама картина литературной жизни, сам спектр общественной мысли, невольно суженный даже в трудах лучших советских литературоведов до борьбы прогрессивных писателей (и прогрессивных журналов) с консервативными.
Особый интерес вызывают заметные фигуры серебряного века — помимо биографии Розанова в пятый дом вошли статьи о Сологубе, Ремизове, Северянине, поэте С. М. Соловьеве. Временнбые рамки Словаря содержат ограничение: 1800 — 1917. В значительной степени они были определены условиями, когда Словарь только затевался, чтобы оправдать и облегчить процесс деидеологизации литературы ХIХ века, ведь наибольшие сложности литературоведы испытывали, описывая советский период. Однако писатели, сформировавшиеся к началу века, не все удачно умирали в начале революционной эпохи, как Александр Блок, облегчив тем самым процесс своей канонизации советским литературоведением. Представим себе, что Блок не умер в сорок один год, а дожил бы до середины тридцатых, — что дальше? Арест? Опала?
Авторы, готовившие первый том, как правило, обрывали биографии своих героев, переживших революцию. Представляю, как было трудно Роману Тименчику, блистательному исследователю Ахматовой, написавшему замечательную работу “Анна Ахматова в шестидесятые годы”, прервать свою статью о ней, вместив ее жизнь после 1917 года в один абзац: “...выступала как пушкиновед, занималась художественным переводом. В 1940 — 65 ею писалась „Поэма без героя” — последнее прощание с эпохой 10-х годов”. Парадокс заключался в том, что уже готовая рукопись Cловаря слишком долго провалялась в типографии, — за это время издали “Реквием”, и Ахматова сделалась излюбленным героем статей о “возвращенной” литературе.
Постепенно складывалось иное правило: если писатель и сформировался в серебряном веке, благодаря чему попадает в Словарь с его временнбыми рамками, то основные биографические сведения, касающиеся его пореволюционной судьбы, все равно сообщаются. Я, например, мало что знала об этом периоде жизни Сергея Михайловича Соловьева, лица, без которого не обходится ни одна биография Блока, — этот племянник Владимира Соловьева и троюродный брат Блока вместе с Блоком и Белым, собственно, и составляют триумвират символистов-“соловьевцев”. Для меня это была типичная фигура серебряного века. КЛЭ сообщает о его судьбе глухо: “После революции занимался преимущественно переводами”. В Словаре же нарисована гораздо более драматичная картина конфликта яркой творческой личности и времени: еще до революции принявший священнический сан, Соловьев в 1920-м переходит в католичество, служит в храме, в 1926 году становится вице-экзархом католиков восточного обряда, при этом преподает античную литературу и классические языки, переводит, работает над исследованием “Жизнь и творческая эволюция Владимира Соловьева”, пишет религиозно-философские статьи, воспоминания, пока сжимающиеся тиски власти не нащупывают внутренне непокорных: отстранение от преподавания, разгром католиков, арест в 1931 году, душевная болезнь, развившаяся во время допросов, психиатрическая лечебница Кащенко как замена лагерю, смерть в 1941-м.
Постреволюционная эпоха драматизировала судьбы почти всех представителей серебряного века — остались ли они на родине или оказались в эмиграции: это очень наглядно показывает Словарь.