“Да, каждый раз снова приходят эти мальчики и девочки, и все с начала — с чистого листа. Опыт литературных революций, к сожалению, факультативен, он ничего не значит для следующих поколений. <…> В том-то и дело, что там [в музыке, живописи] свои революции состоялись, их опыт значим, его нельзя игнорировать. Джойса — можно. И так каждый раз”.
“Нет, человечество глупеет. Идет процесс обезбоживания мира, отсюда идет и мировая глупость”.
Константин Кедров. Чаша Юрия Кузнецова. — “Литературная Россия”, 2007, № 46, 16 ноября.
“Хорошо помню, что Юрий [Кузнецов] задал мне вопрос, больше похожий на ответ: не грех ли — кремация? Я ответил, что процесс горения сродни процессу гниения. Гниение — то же горение, только замедленное. По лицу Юрия видел, что он со мной не согласен”.
Максим Кронгауз. “Лингвист не может быть диктатором...” Беседовала Наталья Иванова-Гладильщикова. — “Русский Журнал”, 2007, 28 ноября <http://www.russ.ru/culture>.
“Нужно отойти от однозначных оценок и показать, как много новых явлений появилось в нашем языке. <…> Мы часто сталкиваемся с текстами, в которых нам многое непонятно. Если вы откроете обычную газету, то наверняка найдутся тексты, в которых вам что-то не ясно. Это значит, что должна появиться новая стратегия чтения таких текстов, когда мы либо пренебрегаем непонятными словами, либо пытаемся их расшифровывать. Главное здесь — это стратегия неполного понимания текста. <…> Такое прагматичное чтение, когда вы выхватываете то, что вам нужно. Не зацикливаетесь на том, что вам неизвестно”.
“<…> мы пережили в течение последних двадцати лет период, когда язык менялся необычайно быстро. Период нестабильности привел к психологическому и коммуникативному дискомфорту... За это время язык прожил такую жизнь, какую он обычно проживает за несколько веков. Так долго длиться не может. За этим периодом последует некая стабилизация языка. Будет выработан новый общий стандарт. То, что называется литературным языком. Мы к нему неминуемо придем. Это действие жестких лингвистических законов. В этом смысле позиция, что все будет нормально, что язык все перетерпит, — верна. Другое дело, что мы — носители русского языка — страдаем от разрыва. Понятно, что мои дети будут говорить иначе. А мне неприятно, что мы говорим по-разному. Но изменить что-то уже невозможно. А каким будет новый стандарт? Как ни странно, это не так важно. Важно, что этот литературный язык будет принят всеми его носителями”.
Григорий Кружков. Изба миропорядка. Лучшее средство против хаоса. — “НГ Ex libris”, 2007, № 43, 22 ноября.
Среди прочего: “Ныне, по моим наблюдениям, поэзия становится все более аморфной. Молодые (по крайней мере в столицах) склонны изображать в стихах хаотический мир смутных чувствований или калейдоскоп образов, мелькающих как бы на экране компьютера. Тому соответствует и аморфная форма стихов. Что получается? Мир и сам, без нашей помощи, движется в сторону увеличения энтропии — таков второй закон термодинамики, накапливая все больше пыли и мусора; homo sapiens — едва ли не главное препятствие этому процессу. Стоит ли вместо от века сужденной людям борьбы с энтропией заключать союз с нею и подталкивать мир к хаосу? Вот почему нужен поэт, вооруженный мерой и числом, метром и строфой. Оттого и нужны оды или, например, сонеты — эти маленькие действующие модели Вселенной”.
А вообще — статья о книге стихотворений Бориса Романова “Вдоль моря” (М., “Прогресс—Плеяда”, 2007).
Дмитрий Кузьмин. Я понимаю любовь к России как любовь к вершинам духа, а не к кровавому абсурду национальной истории. Беседовал Захар Прилепин. — “АПН — Нижний Новгород”, 2007, 27 ноября <http://apn-nn.ru>.
“<…> я даже не то что верю в прогресс — я его вижу и опознаю. Сегодняшний мир несоизмеримо лучше вчерашнего и позавчерашнего, потому что зло и жестокость остались теми же (Освенцим и Хиросима ничем существенным — технологии не в счет — не отличаются от Конкисты или походов Чингисхана), а добро и разум шагнули далеко вперед (от лекарств, благодаря которым обреченные прежде на смерть во младенчестве живут до глубокой старости, до искусства, позволяющего нам заглянуть так глубоко в себя, как не могли даже наши сравнительно недавние предки)”.
“Ну, а если говорить о мировоззренческом воздействии, то истоки моего взгляда на жизнь тоже не бог весть как оригинальны: Стругацкие. Прежде всего — „Трудно быть богом”, с их категорическим императивом: ты обязан делать мир лучше, хотя это вроде как и невозможно”.