Из спальни, приютившей супругов, просачивался осторожный свет.
— Устал? — усмехнулась Поликсена.
— А хоть бы и так, — сказал Сизов. — Устал я на много лет вперед. Но нынче я об этом не думаю. Есть вещи поважнее усталости.
И тут же подумал с неудовольствием: “Мужское, например, самолюбие”.
Он ждал, что она об этом спросит. Ночью, когда под стрекот цикад так яростно обнимал он женщину, его посещала недобрая мысль. Он думал, что и впрямь постарел, что годы тронули его ржавчиной, что борода — давно седая. Напротив, жена молода и упруга. Не только твердой своей душой, но и своим несдавшимся телом. Он вновь ревниво подумал о Несторе, лукавом друге, подумал о том, много ли было у Поликсены партнеров на этом странном острове, где наложили запрет на ревность.
Спрашивать было бестактно и глупо. И он произнес:
— Ты мной недовольна?
Она вздохнула и вновь усмехнулась:
— Нет, отчего же? Я полагала, ты сразу заснешь. А ты старался. Так трогательно. Юная прыть и тут же умеренность мужчины, который взвешивает свои силы.
Он повинился:
— Нет, я не считал их. Время от времени я задумываюсь. Такое часто со мной случается.
Она повела своим смуглым плечом:
— О чем же ты думал, когда обнимал меня?
— О том, что мы сделали с нашей любовью, — сказал он с грустью.
Она возразила:
— Ты, а не мы. Я жила на Итаке, пока ты скитался по белу свету.
— Если бы знала ты, Поликсена, как варварски устроена жизнь. Жалко становится детей. — И с давней обидой пробормотал: — Взрослым не слишком нужна твоя помощь. Но дети — это другое дело.
— Мы тоже когда-то были детьми, — сказала она. — Эта хворь проходит. Деток он пожалел, сердобольный. Они подрастут и нас не вспомнят. Бедный Сизов.
— Спасибо за жалость. Ее не много на этом свете.
Она спросила:
— А ты жалел меня?
— А разве тебе это было нужно? Мне кажется — нет.
— Тебе это кажется? Мой недалекий, старый Сизов. Мой глупый воин за справедливость. Мой храбрый оловянный солдат.
— Смеешься?
— Мне совсем не до смеха, — печально сказала Поликсена. — Над тем, кто остался один, не смеются.
— Я никогда не бываю один, — горько проговорил Сизов. — Я ведь живу с самим собою. Кабы ты только могла представить, сколь это неприятный субъект и до чего же он изнурителен. И я устал от него, устал, смертельно устал от его нетерпенья, претензий и приступов меланхолии. Трудно с ним жить и не надорваться.
— Мог жить со мною, — сказала женщина.
— Все шутки шутишь, — сказал Сизов. — Боишься, что, коли будешь серьезна, я разгадаю твою загадку.
— Загадки — это игра подростков, — вздохнула она. — Все дело — в тайне. Она заповедана, дорогой. Скажи, кто стирал тебе носки?
— Сам и стирал, — пробурчал Сизов.
— Сам бы ты никогда не собрался. Какие-нибудь шлюхи стирали.
— Мы — на Итаке. Здесь не ревнуют, — усмешливо напомнил Сизов.
— Стану я ревновать к поблядушкам.
— Лучше скажи, каким манером отваживала ты претендентов? Пряжу ткала?
— Мое ноу-хау.
— С помощью Нестора? — проворчал он. — Преданный друг, ничего не скажешь.
Она сочувственно произнесла:
— Трудно придется тебе на Итаке. Здесь, на Итаке, чужих не любят.
— Я не чужой, — сказал Сизов. — Я возвратился к себе на родину.
— Тем более, — сказала она. — Тем более. Тем страшней. Тем опасней. На родине все теперь по-другому. Боюсь я за тебя, дурачок.
— Послушай, — сказал он. — Я сделал открытие. Я помню запах своей жены. Что пахнет слаще тебя, любимая? И нет ничего вкусней, любимая, пальчиков твоих ног, любимая, спрятавшихся в моей горсти.
— Зачем ты уехал? — спросила она.
— Был молод, был молод, — сказал Сизов, с трудом выталкивая слова. — Я был убежден, что скоро вернусь. Просто понюхаю не островного, а настоящего грозного мира и возвращусь. Зато разгадав, что он такое, в чем его сила. Не знал, что такая там вязкая жизнь. И что она тебя так засасывает. Что каждое утро нужно доказывать себе самому, что ты не сдался. Что люди тебя не обтесали. Что ты нисколько не изменился. Такой же рубака и путешественник.
И тут он заговорил свободней. Слова уже обгоняли друг дружку.