Виталий поклонился:
— Охотно. Хлебом меня не кормите, друзья мои. Главное — попросите выступить. Уж такова душа артиста.
Он нежно коснулся гитарных струн и затянул своим тенорком:
— Когда мы ездили в Колхиду, как аргонавты за руном, мы не показывали виду, но мысли были об одном.
Все, кроме Сизова, подхватили:
— Но мысли были об одном — о нашем острове родном.
4
Ах, господа, хороша Итака — какие пригорки и ручейки! Какие зеленые лужайки! А эти памятники ее древности! В первую очередь — Одиссею, ее праотцу и ее символу, стратегу, тактику, воспитателю. Неутомимому супругу.
Много чего есть на Итаке. Сегодня туристы здесь под запретом, но завтра… Кто знает, что будет завтра? Жизнь изменчива, господа.
Похоже, что собрался весь остров, чтоб встретить Елисея Сизова. Со времени самого Одиссея Итака приветствует возвращенца.
Гости текли равномерной струйкой. Хозяин кланялся, улыбался и отзывался на обращения. Он чувствовал, что порядком устал. Пожалуй, не меньше, чем от дороги.
— Рада вас видеть, — сказала дама. — Вы возмужали и стали похожи на древнего римлянина. Вам к лицу.
— Благодарю вас, — сказал Сизов.
— Счастлива и за вас, Пал Палыч.
Пал Палыч любовно обнял Сизова:
— Спасибо, спасибо. Сердце отца…
И сделал неопределенный жест. Не то смахнул скупую слезинку, не то почесал левую бровь.
— Странствия учат нас постоянству? — спросил Сизова почтенный гость. — Они укрепляют преданность родине?
Сизов согласился.
— Да, это так.
— Ах, этот поэтический вздох о том, что в буре есть свой покой, — сказала очень полная гостья. — Это полезное заблуждение. Обогащает внутренний мир.
Еще один гость произнес очень веско:
— Бесспорно, блуждать и заблуждаться — это различные понятия, но я симпатизирую вам в обоих случаях. Очень рад.
— А я растроган, — сказал Сизов.
— Ну, здравствуй, здравствуй, — обнял Сизова весьма жовиальный островитянин. — Крайне приятно тебя увидеть.
Сизов ответно ему улыбнулся:
— И мне приятно, что ты так бодр.
— Жизнь удалась, — согласился гость. — Твой фатер меня произвел в начальство.
— Выбор разумный, — сказал Сизов.
— Я не стремился, ты меня знаешь, — сказал доверительно старый знакомый. — Более того, не хотел. Но если понадобилось государству… Послеживаю за репертуаром.
— Рад за тебя, а также — за публику, — сказал Сизов. — Так у нас цензура?
— Если уж строишь страну покоя… — Гость выразительно вздохнул. — Большая ответственность, дорогой. Вот, например, у нас “Одеон” — талантливый музыкальный театр. Играет всякие оперетты. Вдруг ставит “Прекрасную Елену”. Ты можешь мне объяснить, дружище, зачем превращать в коленца, в канканчик эпос, священный для итакийцев? Теперь замахнулись на хит Шекспира. Тот самый, где ключевой вопрос — “Быть или нет?”. Звучит недурно. Особенно у нас на Итаке. Каков вопрос, таков и ответ. Тоже неплох. “Умереть — уснуть”. Более чем двусмысленно, братец.
Он отличался словоохотливостью. Это за ним водилось сызмальства. Начав, не умел остановиться. Но, оглядевшись, он обнаружил: за ним уже целая цепочка. Вздохнув, преуспевший островитянин крепко пожал Сизову руку и нехотя растворился в толпе.
Пока Сизов отвечал на приветствия, благодарил своих гостей, пришедшие ранее островитяне располагались отдельными кучками, стояли с фужерами в руках, и реплики, слетавшие с губ, медленно оседали в воздухе.
Каждая из них раздавалась, не смешиваясь ни с предыдущей, ни с той, что произносилась ей вслед. Звучала как бы сама по себе, а вместе с тем как бы вливалась в хор, в тот самый незабываемый ХОР, который некогда стал открытием пленительной античной словесности, в первую очередь — театра.