Но, разумеется, этот хор не выглядел глашатаем рока и принаряженные итакийцы не походили на прорицателей. Они потягивали вино, сделанное по рецепту фалернского, они оживленно переговаривались, в их голосах не было слышно ни трагедийного металла, ни грозного шороха Судьбы. Чаще всего разговор возвращался к тому, как выглядит возвращенец, но иногда звучали и фразочки философического характера.
— Этакий выставочный лик — землепроходец я, муж и воин.
— Этакий сплав византийства со скифством. (Оба отзыва относились к Сизову.)
— Чем ближе ты к земле, тем грубее. (То был одобрительный голос дамы.)
— Что ж, прародитель наш Одиссей тоже ведь был не без греха. (Это послышался голос Нестора.) Кочуя, едва не забыл Итаку.
— Чтобы стать памятником после смерти, при жизни следует быть беспамятным. (В голосе прозвучал укор — это был голос терапевта.)
— Всего тяжелее давалось вдовство. (Это прошелестел голос женщины.) Но тут уж ничего не поделаешь. Помню, мой муж зашел в туалет, там он и скончался, бедняжка.
— Смерть праведника. (Это сказала Зоя.)
— Воспоминания, воспоминания. Что ж, все там были. (Сказал Чугунов.)
— Да, есть кого вспомнить. (Кто-то вздохнул.) Что ни говорите, история явно играет на понижение.
— Как нынче светится Поликсена. (Еще один женский голосок.)
— Светская женщина, вот и светится. (Это с усмешкой промолвила Зоя.)
Высокий островитянин сказал:
— Что ни говорите, без пафоса любая наука становится плоской.
Кто-то добавил многозначительно:
— Все же однажды приходит Некто, и он Ничто превращает в Нечто.
В академический разговор пробился элегический голос. Женщина протяжно вздохнула:
— Но наш Виталий — певец от Бога.
Кто-то откликнулся не без желчи:
— Только не стоит преувеличивать. Был я когда-то женат на певице.
— Ты не устал быть в центре внимания? — спросила Сизова Поликсена.
— Адски устал, — сказал Сизов. — Я плохо узнаю итакийцев. Они непонятно переменились.
— Какой наблюдательный супруг, — с привычной усмешкой сказала женщина. — Просто ничто от него не укроется.
Пал Палыч излучал ублаженность:
— Ну что ж, невестка, прием удался. Да и скиталец наш держит планку. Искренне тебя поздравляю. Поздравь и меня — мой сын вернулся.
— Сын ваших чресл. — Она улыбнулась. — Так некогда изъяснялись актеры, игравшие благородных отцов.
— Так я ведь отец, — согласился Пал Палыч. — И нынче я был весьма благороден. Невестка моя, ты зла и умна.
— И этого никто не оспаривает, — сказала Зоя. — Скажи, подруга, что сейчас чувствуешь?
— Вам не понять. Хотя вы и в Совете мудрейших. А я, хоть умна, не разберусь.
— Доктор, вы знаете все на свете, — лирически проворковала дама, — можно ли отказаться от власти ради любви?
— Не смею судить, — мрачно откликнулся терапевт. — Но от любви ради власти — можно.
— Чтоб увенчать наше мероприятие достойным образом, хорошо бы услышать итакийскую песнь, — сказал Пал Палыч. — Спой нам, Виталий.
— Охотно. Меня просить не надо, — сказал менестрель и тронул струны: — Уже внесен в пределы Трои дареный конь. И что цвело при прежнем строе, летит в огонь. И женщина, предмет осады, вступает в круг усталых воинов Эллады, где ждет супруг. Чей голос вспомнишь ты сегодня, чьих рук кольцо? Чьи губы жгут все безысходней твое лицо? Никто не ведает про это, и от души пируют греки до рассвета, стучат ковши.
— Спасибо, — сказала певцу Поликсена. — В который уж раз я ее слушаю, и каждый раз — как будто впервые.
— Хочется в Трою, — вздохнул Сизов.
5
Минуло итакийское лето, и осень вступила в свой зенит. Было не холодно, но ветрено. Кроме того, быстро темнело, и эта ранняя плотная тьма дурно воздействовала на Сизова. Сначала втихую, конспиративно, а дальше достаточно откровенно он стал прикладываться к своей фляжке. К старой, прокисшей дорожной фляжке. Все чаще можно было застать его сидящим на ветхом крылечке дома в сосредоточенном молчании.
Он знал за собой это скверное свойство — внезапно налетает тоска и люди, которые вьются рядом, кажутся некими марионетками. Чудилось, ходят они неуверенно, выглядят робкими и пугливыми, а озираются тревожно. Знакомый пейзаж преображался и походил на неведомый мир. Во всем была непонятная чужесть, и сам он себя ощущал чужим, почти свихнувшимся от неприкаянности.