байки про баб, окалину на катоде
и тоску-печаль в распыл без конца и края.
Костерок выбирает и выбрать никак не может:
это ли, то лицо окажется освещенным.
Общий план истрачен, неудержимо прожит.
Те в темноте и те, и позаброшен счет им.
Вот и остатки: профиль, абрис, пол-оборота,
фортель пламени над черноводным током.
И стоит у поленьев осень, не зная брода
к инобережным плавням в облаке недалеком.
* *
*
Потому ли, оттого ли
потонули, что в неволе
в безоглядных облаках,
что синица не в руках?
Ублажали, угрожали,
сказки замертво рожали —
Боже, право, не пусти
птицу стискивать в горсти.
Той безбожно мнится тоже
вместо пота тесной кожи
ветер снов, угроза туч,
пепел, чуток и летуч.
Не собрать его в пригоршни —
света легче, плача горше,
про досады и труды
утекающей воды
потому молчит, что светел,
оттого горчит, что пепел —
птичья тень на сохлом дне
счастья, выпавшего мне.
* *
*
не за водою пойду босиком
а из воды прорасту тростником
не на удачу закину уду
сам как грузило под воду пойду
не до поклева как пень простою
запеленаюсь в подводном краю
илом кореньями рыбьей слюной
тьма и молчание станут со мной
криво и вкрадчиво речи вести
стылым теченьем кормить из горсти
утлым свеченьем вчерашнего дня
злым отраженьем подгнившего пня
где зажигали огни светляки
прямо над жадной стремниной реки
и не пускал их ни ил ни тростник
прочь по теченью утечь напрямик
Блок
Новиков Владимир Иванович родился 9 марта 1948 года в Омске. Окончил филологический факультет МГУ. Доктор филологических наук. Литературовед, прозаик, автор книг: «В. Каверин. Критический очерк» (М., 1986; в соавторстве с О. И. Новиковой), «Диалог» (М., 1986), «Новое зрение. Книга о Юрии Тынянове» (М., 1988; в соавторстве с В. А. Кавериным), «Книга о пародии» (М., 1989), «Заскок» (М., 1997), «Роман с языком» (М., 2001, 2007), «Высоцкий» (М., 2002, 2008), «Словарь модных слов» (М., 2005, 2007), «Роман с литературой» (М., 2007), «Любить!» (М., 2007). Лауреат премии «Нового мира» за 2002 год. Живет в Москве. Поздравляем нашего постоянного автора с 60-летием.
1. НАЧАЛО
Смерть пришла вовремя, но заставила помучиться.
Это было воскресенье.
Утро седьмого августа. Половина одиннадцатого. Мама стоит слева, Люба — справа. Простился с ними молча.
Боль ушла навсегда. Криков не будет.
Тело вытянулось и отделилось. Желтеет кожа, постепенно заостряется нос. Усы продолжают расти, появляется бородка, которой не было при жизни.
Мама сидит рядом и гладит холодную твердую руку.
Приходят Алянский, Евгения Книпович, Надежда Павлович. В доме появляется священник — позвали все-таки.
До последнего дня знакомые хлопотали об отправке Блока за границу, на лечение. Теперь хлопоты совсем другие…
Замятин звонит Горькому: “Блок умер. Этого нельзя нам всем — простить”.
Во вторник решено, что похороны состоятся в среду, десятого августа. Через газеты оповещать поздно. В типографии на Моховой печатают извещение на голубой бумаге, тысячу экземпляров. Расклеивают по городу. С вечера Офицерскую улицу начинают заполнять люди. Читатели.
И утром они собираются у ворот. Здесь и некоторые писатели — “всё, что осталось от литературы в Петербурге”, как подумает и напишет Замятин. Сам он среди тех, кто несет на руках гроб — вместе с Андреем Белым, Владимиром Гиппиусом, Вильгельмом Зоргенфреем, Евгением Ивановым и Владимиром Пястом.
На Васильевский остров Блока проносят по Офицерской улице, мимо Мариинского театра, по Николаевскому мосту. Всего от дома до Смоленского кладбища — шесть километров пути.