распятие. И, расходясь, корили
еретиков, не уступивших силе,
за то, что в тех не выпростались крылья.
И пепла от катаров не осталось,
но разошлась толпа не по вине их —
в них ангелов убили шум и ярость,
когда обосновались в Пиренеях;
Тулуз камнями насмерть отбивалась
(под ней Монфор ворочался в траншеях) —
швыряла в громыхавшее забрало,
разбрасывала, собирать не в силах...
В конце апреля вдруг похолодало,
и за окном балконным на перилах
густые пряди гусениц застылых
сворачивались, как в огне, устало.
Пассажир
Целебное клеймо на воспалённом лбу
легло, как поцелуй вагонного окна,
ты отражался в нём и вопрошал судьбу
на полке откидной, где было не до сна.
Вплотную ты приник, и — привалясь — исчез
твой пристальный двойник со стороны стекла,
и ты увидел мир, существовавший без
тебя, который мысль представить не могла.
Равнины и леса в пространстве за окном
не ведали следа ни глаз твоих, ни скул,
и долго уходил в прогонный окоём
поддержанный мостом парноколёсный гул.
И ты бежал — бежал все дальше от себя
в движенье по прямой до смысла, до конца;
бесстрастное клеймо, сошедшее со лба,
лежало на челе и жгло черты лица.
Портрет художника в детстве
На корабле из крашеной фанеры
засняли патентованным “Зенитом”,
чтоб в океане, всем ветрам отрытом,
в свою звезду он не утратил веры.
И в жестяном, как банка, самолёте
его сфотографировали “ФЭДом”
в залог того, что трусоватость плоти
не подорвёт стремления к победам.
Он был запечатлён на крутобоком
и терпеливом ослике однажды,
как будто предвкусил духовной жажды
и подрастал в отечестве пророком.
С младых ногтей позировал он стольким
фотографам учтиво-расторопным!
Но старичок, всегда пытавший “Зорким”
со вспышкой и штативом допотопным,
не выполнил условий уговора
и взгляд его оставил без ажура
там — в одиночной камере-обскура
за шторкой невзводимого затвора.
* *
*
Время детское, не поздно,
и взлетает в апогей
мальчик в ласточкиной позе
по невидимой дуге.
Совершая взмахи те же,
через точки а, бэ, цэ
по-над миром ходит стержень
с медным тазом на конце...
Отбывая аккуратно
срок земного бытия,
так и не постигший Канта
разум прячется в себя.
Там в раздвинутых пределах
время взрослое не в счёт;
этот мальчик на качелях —
он забавы не прервёт!
Грибница
Шкловский Евгений Александрович родился в 1954 году. Закончил филфак МГУ. Автор нескольких книг прозы. Постоянный автор “Нового мира”. Живет в Москве.
ЖИВАЯ ВОДА
Профессор, как окрестил его про себя Родион, пьет воду каждый час, понемногу, но регулярно, и только такая вода — из их источника в овраге на краю леса — его устраивает, якобы в ней удивительные целебные свойства, просто волшебные…
Родион таскает оттуда полные пятилитровые пластиковые бутыли, и всякий раз Профессор интересуется, та ли вода. Можно подумать, ему просто приятно услышать подтверждение. Когда он пьет, в его худом розоватом лице проступает чуть ли не благоговение, после каждого глотка он шевелит бледными губами, будто шепчет что-то, глубоко вздыхает и слегка отстраняет стакан, рассматривая остающуюся в нем воду. И так до самого дна, превращая весь процесс едва ли не в священнодействие. Со вкусом пьет. С чувством, с толком, с расстановкой.
Ну да, Профессор верит в эту воду. Он может подолгу разглядывать ее, прежде чем выпить, опять же шепчет что-то и только потом поглощает — неторопливыми глоточками, при этом его острый кадык дергается, как пойманная рыбка. Водичка — так он ее ласково называет.