“Враги народа” Битюцкий, Золотарев, Альбицкий... Это они в самый разгар тоталитарного шабаша поднимают голос в защиту русского человека, его права на достойную жизнь. Это они, скромные провинциалы, своим искренним протестом и сердечной болью за Россию служат справедливости, перекликаясь с предупреждениями “одного из святых столетия”, мятежного князя П. А. Кропоткина о пагубности диктатуры партии, о социализме, который “обратится в проклятие”.
Расту без отца, но он с нами: в письмах, вещах, фотографиях, в его знакомых, в маминых рассказах. Расту под влиянием улицы; мама беспокоится за меня.
Когда я родился, отец отбывает ссылку в Казачинске на Енисее. Мама решает, что я буду не Битюцкий-последний, а Градусов-первый и единственный — из опасения за мою будущую судьбу.
У всех мальчишек клички, как у большевиков-подпольщиков. А когда на уроке узнаем, что у Ленина — ух ты! — были десятки партийных кличек, наша фантазия разыгрывается. Прозвища самые невероятные, невзначайные, но прилипчивые и меткие. В них зоркость пацанов - заречан, приметливость, подковырка.
Володя Тройничков — наш сосед. Живет напротив, с бабушкой, сирота. Старший брат Григорий — сгинул в тюрьме. Потому старшие уважают Володю, доверяют и допускают до себя, когда с матерщиной режутся на лужайке в карты, хвастаясь своими приключениями, он — их “кореш”. Сызмала слышит площадную ругань, пытается подражать. Попервоначалу получается “кбули”. Это веселит тех, кто постарше, — вот они и прозывают его Вова-куля.
Мы тоже перекидываемся в картишки, самодельные. Не менее азартно, на щелбаны. Играем на тройничковском крыльце, чтобы не увидели родители. Сначала в “пьяницу”, “подкидного”, потом в “козла”, “буру”, “двадцать одно”. Когда Володя бьет масть, приговаривает: “Ваши не пляшут!” — и смачно шлепает карту. Тюрьма у ершовских — понятие почтительное: “Кто там не был, будет, а кто был, не забудет”. Или: “Лепеху серую, колесики со скрипом я на тюремные оладьи променял”. Ведь напророчил сам себе: угодил на восемь лет в Воркуту.
А пока Вова-куля прибаутничает за картами: “Ночь-матка, все — гладко”, “Острог — мой дом, Сибирь — родина”.
Гоняем “козла”. Попарно: я с Вовой-кулей против Лехи и Вовки-немца. Еще “пару написать” — и победа наша. Куля тасует карты. “Ну, Леха, запрашивай. На порчине сера вошь — выбирай, котору хошь”. — “Давай верх и низ”. Вова-куля ликует, потому что смухлевал и все козыри у нас: “Наши вам подштанники всем на утиральники!” Смеемся.
Так и жили.
...Родословная Градусовых обрывается на прадеде Иване, священнике одного из ярославских приходов. Со слов мамы знаю, что в этой семье детей косила чахотка. Старший из них, мой дед Евгений Иванович, уцелел чудом, возможно потому, что рано уехал из дома — учиться.
Зима, вечер, мороз на дворе крепчает. Мама затапливает печку. Садится подле, прикрывает дверцу. Огонь гудит, принимаясь за бересту, лижет поленья. Они сухо потрескивают, стреляют искрами. Я притуливаюсь рядышком, прошу почитать — уж в который раз! — любимого “Кавказского пленника”. Я знаю его почти наизусть, но всякий раз переживаю за Жилина и Костылина, восторгаюсь смелой помощью татарской девочки Дины.
Мамина колыбельная...
Когда болею и мечусь в кроватке от жара, мама определяет температуру, касаясь губами лба, расхаживает по комнате и напевает. Идет к окну:
Спи, дитя мое, усни!
Сладкий сон к себе мани:
В няньки я тебе взяла
Ветер, солнце и орла.
Возвращается к печке:
Улетел орел домой,
Солнце скрылось под водой.
Ветер после трех ночей
Мчится к матери своей.
К окну:
Ветер спрашивает мать:
Где изволил пропадать?
Али звезды воевал?
Али волны все гонял?
Опять к печке:
Не гонял я волн морских,
Звезд не трогал золотых.
Я дитя оберегал,
Колыбелочку качал.
Бессонные святые материнские ночи, чудесные стихи Майкова...
* * *