Впрочем, это уже совсем другая история.
Елисеев Никита Львович (род. в 1959) — литературный критик, выпускник исторического факультета Ленинградского педагогического института им. Герцена, сотрудник Российской национальной библиотеки в Санкт-Петербурге; лауреат премии нашего журнала за 1998 год (см. также его обширные статьи в № 1 и 12 “Нового мира” за 1999 год).
Настоящая публикация предваряет (фактически совпадая с этим событием по времени) выход в свет книги Бориса Слуцкого “Записки о войне” с предисловием Даниила Гранина. Издание осуществлено петербургским издательством “Логос”.
Сны о себе
СНЫ О СЕБЕ
Олег Павлов. Степная книга. Повествование в рассказах. СПб., “Лимбус Пресс”, 1998, 160 стр.
Олег Павлов. Эпилогия. Вольный рассказ. — “Октябрь”, 1999, № 1.
Олег Павлов. Школьники. Повесть. — “Октябрь”, 1999, № 10.
В “Степной книге” Олег Павлов собрал то, что писалось им еще в 1990 году, двадцатилетним, по следам армейских своих впечатлений. “Школьники” и “Эпилогия” — совсем иные истории. Одна — попытка вспомнить детство. Другая — о том, как стал писать. Точка начала и точка “сегодня” павловского письма. Различие этих отстоящих на десятилетие текстов (в промежутке были “Казенная сказка”, 1994, и “Дело Матюшина”, 1997) — значительное, не столько тематическое, как стилистическое.
Впрочем, с точки зрения “тематической” можно увидеть цельность писательского интереса: школа, армия, больница (“Из дневника больничного охранника”, опубликовано в журнале “Индекс/Досье на цензуру”, 1998, № 2). Интересуют его всевозможные “узилища” — места, где жизнь каким-то неизбежным образом перерабатывается в не-жизнь. Места небытия и унижения. Павлов — исследователь именно этих мест.
Причем исследователь достаточно своеобразный, даже можно сказать странный. Вот его диагноз себе: “Я стал непонятным сам для себя и, как сомнамбула, неуправляемым. Не жил, а блуждал...”, “...выписывался одним бесформенным безадресным письмом”. Это Олег Павлов написал в предисловии к “Степной книге” — он пытался найти и выразить источник своего письма. Мне кажется, самодиагноз очень точный. Во всяком случае, именно слово “сомнамбула” способно расшифровать стилистику тех литературных эпизодов, которые составили “Степную книгу”.
Вопреки авторскому объяснению, что это его “повествование в рассказах”, начинаясь на лирическом дыхании, проходит через драму и восходит к трагедии, я наблюдаю не жанровое, но иное движение: происходит поиск и наслоение своего рода сюжетов-метафор, которые, похоже, проявляют прежде всего и по преимуществу одно почти навязчивое состояние, а может быть, точнее сказать — атмосферу. Иногда мне даже кажется, что в “Степной книге” вообще нет “литературных героев” (все его Долоховы — Ерохи — Гнушины и даже Хабаров, который появится потом героем “Казенной сказки”, почему-то как фигуры почти не запоминаются, не говоря уж о том, что они не претерпевают внутреннего развития). Да и то, что автор именует “рассказами”, мне видится эскизами, где сюжет статичен, “бездвижен”, скорее это психологические этюды. Настоящим литературным героем этого письма оказывается некая общая атмосфера — ее создает особая отстраненность авторского взгляда, как будто замедление мыслей, жестов, движений персонажей, — все происходит в каком-то недооформленном месте, в каком-то мареве, как будто во сне. Как если бы жизнь то ли была, то ли не была, но осталось через сон приходящее воспоминание.