Но дело не только в этом, он чувствителен к метафизическому — к тому бессмысленному течению времени, в которое погружено его детство. Сам автор довольно точно назвал это время “бездвижным”...
Говоря о прозе Олега Павлова, часто вспоминают Платонова. Столь ли очевидно это сближение? Платоновская дистанция по отношению к миру — бесконечно велика, его взгляд отчужден и безжалостно фиксирует мертвые формы жизни. Его рассказчик не способен стать соучастником происходящего. Олег Павлов скорее страдающий заложник того бессмысленного мира, который он описывает в своих рассказах, в своих романах. Павловский герой, с одной стороны, не может расположиться в этом мире, он испытывает тошноту и всевозможные несчастные чувства, с другой стороны — он и не может выйти из него, занять ту точную дистанцию, которая, возможно, дает освобождение.
В павловском рассказе из “Степной книги” — “Между небом и землей” — солдат глядит на ладони своих рук, они — его. И ничьи больше. Это очень важно: чтобы было отчетливое, “только свое”, и не только воспоминание, но и жизнь. Сегодняшние опыты в прозе Олега Павлова выглядят для меня словно бы продвижением от сна к яви. (Это ни в коем случае не скрыто-оценочное суждение, но — стилистическое замечание.) В его “Эпилогии” — ясная и даже легкая языковая ткань, динамичное движение сюжета, отчетливо прописанные детали. Как будто произошла смена психологии наблюдателя. Он перестал быть заложником состояния, он действует и торопится описать происходящее. И замечательно живой вышла история с купленной на дедово наследство пишущей машинкой... Только это получилась иная проза.
“Степная книга”, “Казенная сказка”, “Дело Матюшина” и даже еще “Школьники” принадлежали тому странному вовлеченному исследователю мертвых зон. “Эпилогия” выглядит для меня стилистическим переходом к иным темам...
Елена ОЗНОБКИНА.
Не надо все вслух
*
НЕ НАДО ВСЕ ВСЛУХ...
Г. А. Балл. Вверх за тишиной. М., “Новое литературное обозрение”, 1999, 240 стр.
Случилось так, что имя Георгия Балла наконец попало в обойму: рожденный в годы нэпа писатель получил на тургеневском фестивале премию за лучшую работу в жанре “лирико-повествовательной прозы” (никого уже не удивляет привычная в литературных кругах терминологическая казуистика). Впрочем, определить жанр вызывающе антибеллетристичного письма всегда сложно, что подтверждает и новая книга Балла — удачно составленный сборник произведений разных лет. Те литературоведы века наступающего, что захотят обратиться к его странному творчеству, пойдут, видимо, путем наименьшего сопротивления, извлекая из всего многообразия милый их сердцу корень. Можно даже предвосхитить названия будущих работ: от “Функции пейзажа в реализации метафизической концепции Георгия Балла” до “Белого цвета „Лодки” Балла” — кому как нравится. Шутка? Едва ли, ибо любые попытки отобразить внутренний мир этого писателя, пользуясь привычной системой координат, заведомо обречены на опрощение.
На эту же мысль наводит и знакомство с изящно сконструированной автором предисловия Евгенией Воробьевой трактовкой мистерии “Лодка”, центрального произведения Балла, как книги о Спасителе — так воспринимает она замысловатое повествование о герое, блуждающем между Озерками и Селением, по тусклому царству мертвых и живых, в сопровождении возникающего из Ниоткуда поручика Николаева. Трудно не согласиться: “поражает, насколько точно определен автором жанр произведения”. Вместе с тем речение “Врачу, исцелися сам!” и Ченстоховская Божья Матерь вкупе с причудливыми евангельскими аллюзиями отнюдь не исчерпывают загадочный мир “Лодки”, неспроста у Воробьевой невзначай проскальзывают отнюдь не библейские мотивы, как-то: “подобно Орфею” и “своего рода Вергилий”. Не оттого ли, что происхождение жанра “Лодки” (греческое “mysteri o n”) подразумевает не только церковное таинство, но и античную мистерию. Может быть, герой потому “болен”, что, подобно Персефоне, вкусил гранатовое зернышко из рук Аида и оттого находит себе место и среди живых, и среди мертвых? Впрочем, “все мы Божественное видим туманно” — каждый по-своему.
Возьму на себя смелость интерпретировать творчество Балла и я, не обойдя конечно же ключевого слова в статьях о современной литературе — “постмодернизм”. Странно: куда проще, на мой взгляд, используя классификацию Даниила Хармса (писатели “огненные” и “водяные”), определить Балла в ячейку “водяные”, чем в ячейку “постмодернисты”. Да, Балл несомненно создает условный и обобщенный образ мира, но там, где у Хармса, коль вспомнил я о нем, тема останавливается у черты: “...вошел он в темный лес... и с той поры исчез”, у Георгия Балла повествование только начинается: Карл Давыдович уходил в лес, “становился маленьким”. Писателю интересно, что происходит там, за невидимой границей. В мироощущении постмодернизма “корабль уродов” плывет в “страну дураков”. Подобная перспектива не устраивает Балла, и корабль, “заросший кустарником”, плывет в Вифлеем. Характерная черта — писатель избегает иронического перехлеста. Ему не до шуток; когда он хочет смеяться, на лице его оживает печальная улыбка: несмотря на сюжетные выдумки, проза Балла почти лишена игрового оттенка.