Это, конечно, не значит, что 1-й том собр. соч. Сирина распух от сенсационных открытий. Отнюдь. Почти все набоковское “раннее” уже печаталось то в питерской “Звезде”, то в томе сиринских стихов, то отдельным изданием (перевод Кэрролла). И все же. Собранные вместе сочинения 1918 — 1925 годов (“крымского”, “кембриджского”, “раннеберлинского” периодов) воссоздают тот контекст, тот хаос, ту многоголосицу влияний, из которой родилась удивительная набоковская мелодия. А уж впадает ли в холодную ярость сам скрытный автор — там, в райских кущах, подозрительно похожих на окрестности Выры, — нам неизвестно.
(Только что вышел 2-й том этого издания. Как я и предполагал, открытий там нет. Обычный гениальный Сирин.)
Сага об Эгиле. Серия “Личная библиотека Борхеса”. Предисловие Х.-Л. Борхеса. Перевод с исландского. СПб., “Амфора”, 1999, 315 стр.
Можно объяснять любовь Борхеса к скандинавским сагам жадным любопытством интеллигентного мальчика к жестоким дракам во дворе. Обожанием, с которым очкарик смотрит на хулигана. Тайным комплексом вины слепца-белобилетника перед кабальеристыми предками-героями южноамериканских войн. Тем более, что есть у Борхеса рассказ “Юг”, где alter ego автора, чуть было не ослепший библиотекарь Дальман, выходит биться на ножах с забубенным “куманьком”.
Но мне кажется, дело в другом. Скандинавские саги были для Борхеса (особенно зрелой и поздней поры) чуть ли не эстетическим эталоном прозы. Путь от барочной экспрессии к суховатой, экономной, точной, энергичной прозе Борхес проделал явно не без оглядки на саги, из которых он выделял “Сагу об Эгиле”. Именно она включена в “Личную библиотеку” автора “Вавилонской библиотеки”.
В эссе “Удел скандинавов” Борхес воспевает “реализм саг”. Там же он говорит: “В XII веке исландцы открыли роман, искусство норманна Флобера”. Думается, что в XX веке аргентинец Борхес закрыл это искусство, спрессовав роман в микроновеллу или короткое эссе. Так что появление “Саги об Эгиле” в “Личной библиотеке Борхеса” символично вдвойне.
В. Гандельсман. Эдип. Стихи. СПб., “Абель”, 1998, 104 стр.
Поэтам очень полезно выпускать свое “Избранное”. Лучше бы — несколько “Избранных”, чтобы по тому, что “избрано” на сей раз, безошибочно судить о нынешнем поэтическом самочувствии автора-составителя. В этом смысле “Эдип” — очень важная для Владимира Гандельсмана книга. Она вышла одновременно с другим “Избранным” поэта — книгой “Долгота дня” (только почему-то в продаже появилась чуть ли не через год — в 1999-м). Двойняшки совсем не похожи друг на друга. “Долгота дня” — прозрачна и в то же время сдержанна. “Эдип” — книга “густая”, полная запрятанной страсти, алчбы. По “Эдипу” можно проследить и движение поэта. Маршрут этого движения таков: от некоторой избыточности, наплывов и напластований образов, запахов, звуков, от железнодорожной станции на юге, со свистками, шипением паровоза, украинской скороговоркой, задорными воплями “ты шо!”, с ума сводящим запахом подгнивших фруктов, с обморочной белизной незагоревших полосок на плечах девочки из соседнего купе к вечно подпростуженному, с закутанным горлом, советскому, детскому Ленинграду, оставшемуся там, позади, в рамочке исторической хронологии. Таков путь “Эдипа” — спиной вперед, пятясь, всматриваясь, внюхиваясь, вслушиваясь в прошлое. Впрочем, сам поэт считает иначе: “Тихий из стены выходит Эдип, / с озаренной арены он смотрит ввысь...”
М. Пруст. Памяти убитых церквей. Перевод с французского И. И. Кузнецовой. Вступительная статья, комментарии С. Н. Зенкина. М., “Согласие”, 1999, 164 стр.
В родословной Марселя Пруста значатся Монтень, Сен-Симон, Бальзак. Рискну дополнить этот список. Гиральд из Камбрии или, например, Адам из Бремена — одним словом, средневековые сочинители травелогов, занимательных и познавательных путеводителей, услады и непременного спутника образованного паломника. “Памяти убитых церквей” — тоже описание паломничества, но не религиозного, хотя речь идет о соборах и церквях, а эстетического паломничества в страну Прекрасного, в духе эстетизма конца XIX века. Роль Священного Писания, которое неустанно цитируется, комментируется, интерпретируется, играют книги англичанина Джона Рёскина. Ситуация несколько странная, учитывая сложные отношения двух наций, разделенных Ла-Маншем: англичанин открывает французу красоту старинных французских церквей. Сюжет, достойный пера Джулиана Барнса.