Нет, мысль о лежащих в холодильниках людях (?), и, как известно, в большом количестве, саднит.
Невестка сомкнула несмыкаемые колени и закричала:
— Хороним здесь!
И это было хорошо и окончательно.
Майка же мерзла, мерзла и мерзла. И только когда прошли все сроки возвращения тетки, сама вызвонила Жорика по справочному. И тот ей оскорбленно (за телефонное хамство Филиппова сына) сказал, что маму похоронили по всем правилам. Случился инсульт, можно сказать, в последний день, как раз собирались идти покупать сувениры.
Майка плакала в пуховый платок, ощущая себя как на юру. Дуло, сквозило со всех сторон, а пуще всего со стороны запертой двери, где сидел у ухмыляющегося компьютера сынок Димочка. Дорогая машина смеялась над женщиной, потому как была бессмертна и не отягощена мелкостью человеческих чувств. Тоже мне — смерть. “Все сдохнут”, — глядя в лицо Димочке, сказала машина, но он, юный, не понял ее, потно держась за мышку. Повелитель мышей, он верил в машину больше, чем в маму, одиноко стоящую за дверью.
Только психическим нездоровьем можно было объяснить, что Майка позвонила бывшему мужу–кавээнщику.
Тот был рад. Ему нравилось собственное участие в судьбе бывшей жены. Ему нравилось и то, что она теперь жила квартирно совсем хорошо, и иногда — иногда! — он видел себя в тех стенах, и вариантность жизни, возможность выбора делали судьбу терпкой и даже пьяноватой. Только случай — какая–то вонючая презентация — помешал ему приехать к бывшей жене сейчас и сразу.
А у Майки, таким образом, оказалось время, чтобы написать письмо Марии. В конце концов, при более внимательном рассмотрении обнаруживалось: смерть тети Астры могла заинтересовать Марию больше, чем ее бывшего мужа.
И та примчалась из Киева.
На это расчета не было. Нет, не в том смысле, что Майка была ей не рада, но, скажем, и не настолько рада. Мария — родственница приблудная, иначе не скажешь. Тетка она ничего себе, но чтоб вот так явиться не запылиться... Мария начала с дурного: покойницу надо перевезти на родину, туда, где лежат бабушки и дедушки, что только так по–людски, а не иначе.
— А где они, могилы? — спросила Майка.
Вопрос на засыпку. Мария не знала, где лежит ее матушка, до сих пор ничего не знала об исчезнувшей матери и Майка. Она кричала всем: “Она уехала от меня на лифте!” Некоторые спрашивали: “Вверх или вниз?” — “Вниз!” — отвечала Майка, и люди как–то загадочно переглядывались, как бы намекая на бесконечность движения лифта вниз вплоть до...
Майка отвергла глупость перезахоронения, “тоже мне Шаляпин”, сказала она, имея в виду незначительность Астриного праха. Мария как–то сразу согласилась, проявив бессмысленность напора своих предыдущих слов. “Да–да, она же осталась с сыном”, — согласилась Мария.
Майка уже жалела, что Мария приехала; она не облегчает внутреннюю смуту, а надсаживает душу еще сильнее и больнее.
Утром Мария вышла из комнаты с новой идеей. Они все — она, ее дочь Лайма, Майя, сын Димочка — должны съездить на могилу Астры. Это их долг.
“Боже! Какая она идиотка! — подумала с тоской Майка. — Какая законченная и клиническая идиотка”.
Она так и сказала:
— Это чушь, тетя Маша, чушь! У нас просто нет денег.
— Тогда я поеду одна, — ответила Мария.
— Воля ваша, — буркнула Майка.
Они раздраженно пили чай. Нет, не так. Раздраженно пила Майка, а Мария сидела замолкшая, отстраненная. В этот момент она мысленно предлагала поездку дочери Лайме, и та ей отвечала так, как она отвечала всегда: “Мать, надо думать, прежде чем...”
Ну да, ну да... Русско–балтийские скорости у них не совпадали. И чем дальше, тем больше Лайма становилась дочерью своего отца Франца и внучкой потомственной рижанки. Отделение от матери было мягким и холодным. Мария слабела от несправедливого хода вещей, а слабость делала ее покорной. Разве она имеет что–то против своей свекрови? Боже сохрани! Одна любовь и благодарность, но получалось — именно на этих замечательных чувствах уплывала вдаль единственная доченька. “Надо думать, прежде чем...”
19
Стремление на могилу Астры стало ее манией.