Но кровь, конечно, тут же вытерли, а палец обиходили, как куколку, и надарили чего только не...
Мария кланялась и благодарила, благодарила и кланялась. Кланяться было неудобно, ее как бы тяжелил город, живший в ней.
Уже вечером Жорик сказал:
— Извините, вы дура. Вы могли с них столько взять, потому что у вас страховка. Вам же надарили кучу говна!
— Жорка! Дети! — закричала его жена.
— Брось! — сказал он. — Мы теперь вполне можем общаться матом, они в него не въедут.
Разговор был Марии неприятен, он мешал ее состоянию... То, что было в ней, было сильным, горячим, а разговор о страховке был холодным и липким. Под каким–то удобным предлогом Мария вышла на лоджию. На сиреневом закатном небе слева от нее чернел холм. Он был графичен, как пирамида. Сумрак скрывал на нем зелень деревьев и кустов, которые виделись днем. Сейчас же, без всяких лишних одежек, он был тем, чем был. Холмом в чистом виде.
— Какой красивый! — сказала она, как казалось ей, тихо.
— Это холм царя Соломона, — ответила ей с соседней лоджии женщина, которую она считала африканкой.
Африканка ответила ей по–русски?
— Да? — растерянно переспросила ее Мария.
— Да! — ответила шоколадная женщина и ушла в квартиру.
— А соседка, оказывается, говорит по–русски, — закричала она, возвращаясь к Жорику и его семье. — Она мне сейчас...
Семья вытаращила на нее глаза, а Жорик, с трудом скрывая раздражение, объяснил, что соседка — эфиопка, она не может говорить по–русски по очень простой причине: она не знает русского языка.
Но она мне сказала, что тот холм — холм царя Соломона, — растерялась Мария.
— Тетя Маша! — закричал Жорик. — Вы тут у нас перегрелись! Сообразите своим умом: неужели бы мы, евреи, не знали об этом и не сделали из этого холма игрушечку? Мы бы имели с этого дела бизнес, если бы эта куча чего–то стоила. Но это просто куча земли! Просто! Даже если она встала торчком по воле Божьей. Соломона тут и близко не стояло. Я вам тоже говорю по–русски.
— Я хочу на него подняться, — пробормотала Мария. — Просто пойду завтра и подымусь. А что такого?
— Идите! — сказал Жорик. — Идите и идите! Увидите своими глазами, что это именно то, что я вам сказал.
Ночью она почему–то взволновалась. Сама себе она объяснила свое состояние так: приехала за тридевять земель, а не сумела связать концы, не подружилась с этой частью семьи, а ей послезавтра уже уезжать.
Поверхностностью своих мыслей Мария скрывала главное, откуда и шло беспокойство. Говорила ли с ней эфиопка на русском языке или у нее на самом деле от жары отшибло памороки? Как странно вспомнилось! Именно так говорила своим девочкам, Лилии и Астре, их мать, когда они что–то забывали или поступали по–дурному. “Отшибло вам памороки”, — кричала мать и подымала руки вверх, какие–то излишне длинные руки, которые могли достать отовсюду, а она, Мария, была тогда такая забитая после того, как увели ее голубоголовую мамочку! Она боялась длинных поднятых рук. Завтра она обязательно поймает эфиопку и спросит ее как бы ненароком о чем–нибудь по–русски.
Но утром случилось другое. Возник гость. Давний знакомый Жорика с бывшей родины, человек с весело–бессмысленным лицом, какое случается за границей, когда не обязан рисовать на лице мысль, потому как для этого существует специально отведенное время и место жизни.
А заграница — отнюдь не то место.
У жены Жорика в глазах взметнулось смятение: еще один на голову и как бы готовый остаться на день–два. Мария отозвала ее в сторону и рассудительно сказала, что если так все складывается, она запросто уедет в аэропорт вечером и переночует там в кресле, это для нее ничего не стоит.
— Правда? — радостно спросила жена.