На выигранные у Боба и Гуни ты купил и “Эстонию”, и “Юпитер”, и что-то еще.
Наверное...
Все остальное, что я могу дописать о тебе, что мне удалось вырвать из бессвязности, выведать из редких встреч с однокашниками (я всегда спрашивал, к их недоумению, о тебе), совершенно лишено чувственности и складывается в несложную однозначную схему: ты, как письмо, попал в тот же “почтовый ящик”, где лежали заклеенными твои родители, и самый неожиданный кульбит судьбы — тебя призвали на два года офицером в какие-то там войска, где ты стал настоящим Германном, и все остальное, касающееся твоего достоверного исчезновения, покрыто тьмой и стало сумраком.
Ты стал равен сам себе.
Кононов Николай Михайлович родился в 1958 году в Саратове. Окончил физфак Саратовского университета и аспирантуру по философии ЛГУ. Автор четырех поэтических книг. Живет в Санкт-Петербурге. Постоянный автор журнала.
Птица и человек
БОРИС ВИКТОРОВ
*
ПТИЦА И ЧЕЛОВЕК
Грачиный остров
I
Затон пропитан керосином,
теряешь в пекле раскаленном
грачей, купающихся в синем
и пропадающих в зеленом.
Закат — над вырубленной согрой,
где хмель — дыханием тяжелым
укрыл сливающихся с охрой,
отогревающихся в желтом.
Скитаясь, ты искал напрасно
в горячем мареве костерном
птиц, забывающихся в красном,
запоминающихся в черном...
Окрест — пустуют интернаты,
ветвь над излучиною гнется
и держит в воздухе пернатых
бомжей разрушенные гнезда.
Голь островная из приблудших
давно отравлена портвейном,
знать не желает доли лучшей,
и снятся пасынкам ничейным
лишь остов церкви обгорелый
да хлопья сажи — за плечами.
И тополь — белый, белый, белый,
как ангел с черными очами.
II
Время третьей стражи,
откровенных слов.
Ночь — темнее сажи
и черновиков.
Жизнь пощады ищет,
ропщет не дыша,
как на пепелище
женская душа.
В это время слышен
под горой ручей
и тростник, а выше
крик грачей...
III
Грачиный остров навсегда
покинут — гибнет на глазах
испепеленная звезда
в переплетенных проводах.
Песчаный берег сиротлив,
за штабелями горбылей
худая лодка среди ив,
чужая колыбель.
Закат над выбитым окном,
как полоумный керогаз,
еще, наверно, во втором
тысячелетии — погас...
Молчи! Я вижу отчий дом,
и колыбель перед крыльцом,
и сгусток света над гнездом,
и мать с отцом!
IV
Берег, даль и деревья хмурые
крепко связаны арматурою
разветвленных кривых стволов —
узнаю незабвенный кров!
Узнаю вас, причалы людные,
луны медленные приблудные,
плащ-болонья в траве сырой,
две орешни над головой.
...Пролетело сто лет, два месяца.
Сад разросся, кора в смоле.
И зарубки, как в небо лестница,
еще держатся на стволе.
Еще держатся дни прекрасные
паутинками на стекле,
и змеиное керогазное
пламя синее на столе...
Гаснут бакены вдоль излучины,
пришвартует луной к земле